«— <…> Только мне, раз уж ты хочешь знать правду до конца, до самого конца, все теперь противно и отвратительно. Не только ты — все. А уж любовь — особенно. И твоя, и вообще. Вот ты толкуешь про всякие там чувства, а сказать тебе, на что все это похоже? На любовь в сортире. <…> И все чувства, которые ты навыдумывала, чтобы я держался за твою юбку, для меня, если хочешь знать, — оскорбление. А ты об этом даже не догадываешься, потому что не сознаешь, какая ты сука. Да, не догадываешься, стерва. Знай себе чужую блевотину подбираешь — и довольна. <…> Наплели тебе, что лучше любви ничего нет, что на ней любого объехать можно. А я срать хотел и на любовь, и на все остальное, слышишь? <…> А тебя это злит. Да неужто тебе все еще любовь подавай? Среди всего, что происходит? Среди всего, что творится вокруг? <…> Впрочем, насрать тебе на это. Ты только изображаешь из себя нежненькую, а на самом деле второй такой скотины поискать надо. Тебя же на падаль тянет, только под соусом из чувств — он ведь запашок отбивает. Я‑то все равно его чую, а если он тебя не пробирает — тем лучше. <…>

— Врешь, у меня всюду чисто, — взвилась она. — Разве нельзя быть бедной и опрятной? Когда ты видел у меня грязь? Или ты так говоришь просто, чтобы меня обидеть? У меня всегда в заднице чисто, мсье. А о тебе этого не скажешь. Да и про ноги — тоже.

— Да разве я что-нибудь похожее сказал, Мадлон? Ничего я не говорил насчет того, что у тебя грязь. Сама видишь: ни слова ты не поняла.

Вот и все, до чего он додумался, чтобы успокоить ее».

Луи-Фердинанд Селин, «Путешествие на край ночи» (пер. Ю. Корнеева)

В этом тексте в качестве мезальянса будет рассматриваться любой союз двоих, в котором инвестиции одного участника по тем или иным причинам существенно превышают вклад второго. При этом под инвестицией подразумевается, главным образом, инвестиция либидинального толка — катексис, который может быть, но может и не быть выражен в финансовом эквиваленте. Сословное, то есть экономическое превосходство будет выступать в роли одного из ведущих формирующих принципов мезальянса наравне с престижем, интеллектом, т.н. жизненным опытом, а также общей способностью к производству любовной инвестиции, то есть к рискованному вложению с неизвестным и негарантированным в отношении прибыли или убытка исходом. 

Согласно Фрейду, существует два основополагающих пути, по которым субъект может пройти в выборе объекта любви: опорный и нарциссический. В случае с выбором по опорному типу объект воспринимается в качестве кормилицы или кормильца, образец одалживается у первичного объекта. Нарциссическая альтернатива предполагает, что объект обладает теми же свойствами, что и сам субъект в настоящем (тот, кто я есть), в прошлом (то, чем я был) или желаемом будущем (то, чем мне должно стать). Зачастую означенная дихотомия нежизнеспособна, и на практике мы обнаруживаем в избранном объекте следы соединения как опорных, так и нарциссических качеств. К примеру, преуспевающий участник союза может выполнять материнские функции и одновременно выступать в качестве идеала Я, к которому следует приблизиться в будущем. 

Для Лакана любовь по преимуществу нарциссична и потому не может состояться вне координат Воображаемого порядка, отчуждения себя в другом и идентификации с ним. В 7 и 8 семинаре он вспоминает заповедь Христа из Евангелия от Матфея, призывающую возлюбить ближнего, как себя самого, что готовит для ближнего участь не самую завидную — «себя-то как раз вы не слишком и любите»¹. Станет ли эта участь более сносной, если сосредоточиться на первой части заповеди, где предлагаются способы возлюбить Бога, и перенести эти принципы на ближнего, обращаясь с ним по возможности чуть более анаклитически? Если мы не можем поставить знак равенства между лакановской Вещью и Богом, то по крайней мере известно, что искать их следует в одном месте, поскольку оба покоятся в Реальном. 

Лакан считает, что центральное место в теоретических построениях школы Мелани Кляйн занимает именно Вещь, мифическое тело матери. Вещь экстимна, то есть представлена как нечто «лежащее вовне, в форме чего-то такого, что будучи мне чуждым, находится, тем не менее, в самой сердцевине моего я»². Если Вещь функционирует в режиме экстимности, то первичный объект по Кляйн интроецируется и «младенец, который был вначале внутри матери, теперь принимает мать внутрь себя»³. Интроекция находится в неразрывной связи с проекцией — доступ к интернализованному, как неузнанному, оказывается приоткрыт через болезненное очарование внешнего. Так, обращенность к внешнему неизменно оборачивается взаимодействием с внутренним объектом. В этом свете анаклитическое отношение к возлюбленному внутри мезальянса настаивает на своих правах с еще большей непреклонностью, чем нарциссическое, можно сказать, оно здесь ко двору, но в качестве чего-то такого, что не приходится ко двору никогда. 

Прекрасная, жестокая, омерзительная, жалкая, очаровательная мать раз за разом проступает как цифровые помехи, глитч всякой любовной пасторали вне зависимости от фактического пола, сексуации или «эдипального статуса» действующих лиц. В конце концов, первичный объект на то и первичен, что метафорой отца здесь так просто не отделаться, и всякий субъект, в том числе и женский, сколь бы гетеросексуальным он ни был, обречен на вступление в связь с Вещью.

Говоря о первичном объекте, Кляйн обычно подразумевает грудь, объект второй кастрации, если за первую мы условимся принимать рождение, как утрату внутриутробного существования. Утрату, которая делает представимым само место как таковое, и, по инвертированному завету Пикассо, толкает субъекта это место, пресловутое «место в жизни» или «свое место» искать и не находить. Драма поиска места обыгрывается множество раз и множеством способов, начиная от робких попыток обустроить комнату по собственному вкусу, покинуть отчий дом, эмигрировать и заканчивая сменой карьерных траекторий. Однако в случае, если ведущим фантазмом остается фантазм о поиске места — ставки оказываются слишком высоки, поскольку пренатальный Эдем должен обеспечить всем, он функционирует в рамках логики «все или ничего», когда «недостаточно» или «не все» оборачиваются именно «ничем». Утроба, не дающая ничего, сулит эмбриону только смерть, поэтому субъект раз за разом совершает passage à l’acte, уходит со сцены, меняя места проживания, круг общения, профессию или даже имя в паспорте. Здесь правит бал не всегда осознаваемая персекуторная тревога.

Впрочем, с не меньшим успехом эта же логика способна удерживать в заложниках, абсолютизируя значимость предоставляемого материнским объектом или любым его заместителем (если таковой посчастливится найти) дара. Сколь бы ничтожным этот дар ни был – он становится «всем», без него просто невозможно выжить и необходимость оставаться в своей детской комнате не ставится под сомнение. Нередко в игре задействуются оба полюса через расщепление, когда «все», необходимое для выживания, находится на стороне одного дарителя, в то время как «ничего», грозящее аннигиляцией, оказывается на стороне иного поставщика. 

Подтверждением этому может послужить хорошо известная всякому исследователю как брачного, так и трудового рынка истина о том, что самым требовательным несговорчивым соискателем, некастрированным в своих притязаниях, всегда оказывается человек, зависимый от своего инцестуозного объекта чуть более, чем это пристало его возрасту, великий узник детской, enfant terrible своего молочного капитала, значимость которого нечасто оценивается в согласии с принципом реальности. При этом, парадоксальным образом, чем сложнее покуситься на молочный (семейный) капитал субъекта, тем более пленительным объектом вероломного ограбления на брачном рынке со стороны потенциальных женихов или невест он себя ощущает. Собственная жадная неуемность оказывается отброшена вовне, и новоиспеченный господин Передонов, обуреваемый толпищами злонамеренных соблазнительниц и лакеев капитала, бежит прочь, скрывается от преследователей в тщетных попытках себя обезопасить. 

Трудовой рынок позволяет насладиться, вне зависимости от того, вносили ли вы в свое расписание подобного рода утехи, несколько иным, хотя и структурно тождественным пейзажем: так, влиятельный родственник, предоставляющий поручительство за субъекта перед лицом компании, с огромной долей вероятности окажется готов не столько выступить в качестве гаранта благонадежности отпрыска, он склонен скорее  гарантировать самому отпрыску отсутствие каких-либо неудобств. То есть если компания все же предоставит неудобства (к примеру, необоснованно-садистически попытается заставить работать), родственник их тут же нивелирует. Такому облагодетельствованному субъекту буквально нечего терять и, соответственно, нечего приобретать — все уже находится в его распоряжении. Прекрасно информированные о том, «как работают вещи», верхи обычно в состоянии создать затребованное рабочее место под нужды золотого питомца, кем бы он влиятельному человеку ни приходился — супругой, любовником, братом, дочерью, кокер спаниелем, школьным товарищем или двоюродным племянником. Финансовые издержки, необходимые для обеспечения подобных кадров, обычно вписаны в статью необходимых расходов, но издержки эти, как правило, покрываются на другом уровне, который не предполагает непосредственного увеличения капитала компании, они компенсируются со стороны родственника смещенным образом. Мелкий шрифт подобного рода договоров отлично считывается всеми участниками сделки. 

Тем печальнее на их фоне выглядят, обманутые новейшим мифом об эгалитаризме, в основе которого, вероятно, лежит концепция апокатастасиса Оригена, приверженные инцесту (привилегии, как известно, королевской) семьи, не имеющие возможности предоставить корпорации ничего, кроме продукта собственной половой любви — его величества Ребенка. Многочисленные и, на мой вкус, отдающие горечью анекдоты о сотрудниках-зумерах, которые врываются на сцену трудового рынка под руку с бдительным родителем, как нельзя лучше свидетельствуют о той злой иронии, которой оборачивается миф о равенстве. Там, где один равный производит на свет равного второго, мир, кишащий прочими равными, заочно обязан предоставить гарантии достойного пансиона, содержания на полном довольствии, как минимум, для обоих диады. И коль скоро все люди равны и имеют право на равный кусок пирога, то незаработанное воспринимается диадой как несправедливо удержанное или отнятое конкретно у них, так что это необходимо смело затребовать обратно. 

Необеспеченный родственник отпрыска не может выделить для корпорации никакого эквивалента фаллоса. Однако он, как и отпрыск, уверены, что фаллическим достоинством обладает каждый из них сам по себе, равно как тот богач и его бесполезный спаниэль — и здесь диада недалека от истины, обе семьи действительно абсолютно структурно эквивалентны, с той лишь разницей, что одна из семей, к сожалению, беднее. Принять же их следует на основании (если здесь рассуждение вообще способно снизойти до поиска оснований) хотя бы потенции, возможности излияния семени прекрасных идей, которые должны рано или поздно прорваться и принести свои щедрые плоды, чего на практике почти никогда не происходит. 

Доминирующий в психике пространственный фантазм о пренатальной удовлетворенности затрудняет возможность конструирования объектов и, соответственно, взаимоотношений с ними, включая отношения обмена или дара. По этой причине семя великих идей или чудесное дерьмо (продукт), вероятнее всего, просто не отыщут своего выхода, так как либидинальная экономика внутриутробной жизни работает скорее на ввод, чем на вывод. Несмотря на то, что даже в утробе нерожденный способен совершать некоторые из актов экскреции, а именно мочиться в околоплодные воды, процедура вывода здесь не задействуется в привычном смысле  — выделенное потребляется вместе с амниотической жидкостью самим эмбрионом. То, что может быть предоставлено Другому в качестве дара, способно явить себя уже после рождения. Накапливаемый в кишечнике эмбриона первородный кал, меконий (жижа болотного цвета, состоящая из околоплодных вод, клеток кожи самого эмбриона и желчи) в очень редких случаях прорывается наружу раньше времени. Нежелательный прорыв приводит к синдрому аспирации мекония и асфиксии, когда первородный кал попадает и блокирует дыхательные пути ребенка. И в этом смысле любое, сколь бы разумным оно ни было, требование о предъявлении минимальных трудовых компетенций или вообще результатов труда — действительно является несправедливостью и грозящим существованию садизмом. Ни страх, ни неадекватная притязательность такого субъекта не обусловлены каким-либо «моральным изъяном», он реагирует сообразно ситуации, в которой находится.

Сложность конструирования объектов не означает, что объекты не представлены вовсе или принципиально не представимы. Всякий объект в той или иной степени явлен в согласии с синхроническим принципом, однако преобладание фантазма о месте затапливает объект любой модальности околоплодными водами, обуславливая его абсолютизирующую специфичность — приобритение дарует саму жизнь, потеря приравнивается к обескровливанию, голос становится императивом. Преувеличенно-идеализированное восприятие объекта маскирует персекуторную тревогу, которая манифестирует в ситуациях разочарования и фрустрации. 

Среди субъектов, в той или иной степени сохраняющих верность фантазму о месте, на уровне симптома наиболее часто встречаются различного рода аддикции, в частности наркотические и алкогольные, которые как раз и призваны фантазм этот поколебать. Бутылка или порошок необходимы, чтобы надежнее сконструировать объект, выделить в околоплодном пространстве нечто. Субъект стремится ввести в уравнение третий член, демонстрируя, что чрево дает не все, он имеет право и способен пожелать чего-то своего, чего чрево ему не предоставит. В сущности, только в этом функция зависимости и заключена. Аддиктивный человек стремится свое проклятое и горячо любимое место наконец потерять, чему аддикция в ряде случаев действительно помогает — его увольняют, отчисляют, выгоняют из дома, с ним разводятся. 

Иными словами, такой субъект лишь страстно мечтает родиться, то есть зависимость выступает на стороне кастрации. Об этом давно известно психиатрам старой школы, которые хотя и не обладают необходимым теоретическим арсеналом для объяснения наблюдаемого феномена, но хорошо знают из опыта, что когда пациент, переживший тяжелый психотический криз, начинает пить — он и впрямь идет на поправку, это хороший знак. Вопреки распространенному мнению (в том числе среди самих зависимых и опекающих их сотрудников реабилитационных центров), аддикция приумножению наслаждения не служит, она стремится его избыть. Именно потому программы АА оказываются настолько поразительно неэффективными, что, предлагая человеку всецело ввериться Богу, его оставляют в распоряжении Вещи, от которой с помощью бутылки он и стремился улизнуть. И, разумеется, если на каком-то уровне субъект в своем намерении остановить инцестуозное наслаждение достаточно тверд, он снова будет пить, входя в печально известный цикл срывов. 

Первичный объект второй кастрации Вещью заражен, но от нее дифференцирован. В игру вступают проблемы обладания и правомерности обладания. Вопрос о том принадлежит ли грудь матери или все же младенцу является более чем оправданным: «Мне вспоминается в связи с этим один эпизод из книжки восхитительной мадам Жип под названием Малыш Боб. Однажды на пляже ее маленький герой, поистине уморительный персонаж, обнаруживает на даме, которая плывет на спине, две, как он выражается, сахарные булочки»⁴. Грудь на материнском фасаде предстает скорее лепниной. Хотя Вещь является условием объекта, на стадии второй кастрации проблемы места, рождения и смерти, существования или несуществования стоят менее остро, поскольку «физическая близость к удовлетворяющей груди до некоторой степени восполняет, если все в порядке, потерянное пренатальное единство с матерью и чувство безопасности, которое оно дает»⁵. Объект второй кастрации функционирует в фантазме, который Лакан называет фундаментальным, он может быть записан как $ ◇ a. 

Этот объект питает и фрустрирует, им делятся, уносят прочь, возвращают — кажется, мать распоряжается им по своему усмотрению. Однако хуже всего, что объектом мать, возможно, в тайне наслаждается сама. В 11 семинаре Лакан скажет: «Что заставляет субъекта сгорать от зависти? Не что иное, как образ замкнутой на себя полноты, зрелище того, как маленькое и, то самое а, за которое он, будучи с ним в разлуке, цепляется, оказывается для другого предметом обладания, доставляя ему удовлетворение, Befriedigung»⁶. Не понимая, что от груди женщине, конечно, мало проку, и предмет этот в большей степени обременяет, нежели доставляет его носителю удовольствие — младенец желает получить его в свое распоряжение вне зависимости от того, голоден он или нет. 

Объект зависти любой модальности отличается кажущейся избыточностью, в которой, на первый взгляд, нет никакой необходимости для самого обладателя. Капитал, превышающий необходимые нужды, стиль, выверенный в большей степени, чем это требуется для того, чтобы заполучить партнера, хорошо написанный текст, изобилующий аллюзиями и декоративной барочной отделкой, которая налеплена якобы без надобности, изобилие социальных связей — порождают зависть с характерным для нее раздражением — и фантазии о Другом, порочном и наслаждающимся без всякой меры. Именно неспособность помыслить, для чего Другому все это понадобилось, пробуждает к жизни зависть: «Общеизвестно, что зависть вызывает чаще всего обладание благами, которыми сам завистник, не подозревая зачастую подлинной их природы, просто не сумел бы воспользоваться»⁷. Можно сказать, что склонный к зависти человек интерпретирует желание в качестве наслаждения, которое должно быть воспрещено по принципу «так нельзя, это неправильно, мы тоже хотим», где «мы тоже хотим» обычно вытесняется. 

Зависть, в отличии от ревности, в большей степени нацелена на порчу, а не на счастливое обладание объектом, поскольку даже если обладание и реализуется, то счастливым его не назовешь. Коль скоро грудь испорчена, то и молоко, которое она дает, отравлено, а потому им невозможно удовлетвориться, оно не насыщает, не имеет ценности, здесь не за что благодарить. Чем больше благ субъект получает, тем хуже обстоят дела, поскольку роскошные инвестиции не могут быть ни приняты, ни усвоены. Субъект, испытывающий неутолимую жажду, словно черпает воду из отравленного колодца или грязной лужи, проклиная того, кто обрек его вытащить этот жребий. Порча объекта также порождает персекуторную тревогу, когда собственная агрессивность ощущается как внешняя угроза. Кусая кормящую руку, субъект ожидает, что в какой-то момент именно эта рука его и придушит. Вероятно, в ряде случаев сексуальные практики, связанные с асфиксией, помогают примириться с тем, что ощущается как собственная неминуемая участь. 

Специфические затруднения с принятием того, что дает опорный объект, помноженные на нарциссизм, способны обострить зависть до угрожающих масштабов внутри мезальянса. Поскольку любимый дает не только блага, но и идентификационную модель, он становится для субъекта чем-то вроде жираровского медиатора, чье желание принимается за образец. Жирар выделяет два типа медиации — внутреннюю и внешнюю. Внешняя медиация подражает чему-то недостижимому и далекому. Недостижимость гарантируется дистанцией социальной (отношения учителя и ученика), временной (отношения с давно умершим или никогда не существовавшим) и реже пространственной. Так как любовная связь предполагает сокращение, а не наращивание дистанции, предпосланная любви медиация заведомо не способна функционировать как внешняя. Драматическая постановка, завязанная на внутренней медиации, разыгрывается в отношениях с ближайшим окружением, партнерами и «именно внутренняя медиация приносит с собой зависть, ревность и бессильную ненависть»⁸. 

От любовного дара, который ощущается субъектом как избыточный, невозможно отдариться, поэтому он порабощает. Щедрость воспринимается в логике потлача. Даритель скорее бросает вызов и связывает обязательствами, приобретая престиж и власть, чем действительно одаривает или жертвует. Иными словами он, по мнению облагодетельствованного, наносит удар. В этом смысле поговорка «бьет — значит любит», сколь бы диким это ни представлялось нашему современнику, действительно метит в цель. Вне всяких сомнений, наносящий удар любит, но любит младенчески-беспомощно. В положении, в котором субъект себя обнаруживает, единственным возможным ответом на щедрые дары чего бы то ни было становится удар. 

Получение чрезмерного дара, которому завидуют приводит к: а) уничтожению ценности полученного; б) невозможности соразмерного ответа и следующей из этой невозможности униженности. Униженность тщится компенсировать себя на нарциссическом уровне — коль скоро мне дают так много (даже если отравы), значит я этого почему-то заслуживаю, следовательно, я велик. Неспособность или неверие в свою способность отдариться запускают цикл изъятия либидо от объектов в пользу Я. Во «Введении в нарциссизм», Фрейд задается вопросом о том, откуда вообще берется необходимость отстранения либидо от своего драгоценного Я. По его мысли: «ответ, вытекающий из общего хода наших рассуждений, следующий: необходимость в этом наступает тогда, когда концентрация либидо на Я переходит определенную границу. Сильный эгоизм защищает от болезни, но, в конце концов, необходимо начать любить для того, чтобы не заболеть, и остается только заболеть, когда вследствие несостоятельности своей лишаешься возможности любить»⁹. Под болезнью же подразумевается парафрения. 

Грозящая психотическими или квазипсихотическими состояниями опасная концентрация либидо на Я становится проклятой долей, которую необходимо каким-либо образом уничтожить. Именно это становится наиболее распространенной причиной разбазаривания наследства, которое оказывается слишком щедрым, чтобы это вынести. При этом принцип реальности здесь не служит ориентиром, наследство может быть более чем скромным, но ощущение несоизмеримости полученного и ничтожности собственного либидинозного вклада толкает человека на разрушение. Он слишком хорошо знает то, что считает своим местом, поэтому стремится избавить себя от незаслуженного и испорченного завистью подарка, чтобы сохранить рассудок. 

По тому же принципу некоторые мужские субъекты достаточно презрительно относятся к женскому дару любви, что вызывает у последних сильную обиду в связи с неблагодарностью за предложенный дар, который они называют т.н. «женской энергией». Наивность рассуждений о великом подарке «женской энергии» действительно способна вызвать ухмылку. Тем не менее, с точки зрения теории эти женщины достаточно точно свидетельствуют о происходящем на психическом уровне, поскольку «женская энергия» и есть либидо. То есть вклад был совершен, и они вполне справедливо чувствуют себя ограбленными, не получая того, что представляется им эквивалентным и заслуженным даром. Безусловно, и женский субъект при определенных психических констелляциях не способен вынести тех либидинальных инвестиций, которыми ее почему-то награждают, что приводит к точно такому же глумлению над даром любви, которому она завидует и на который по какой-то причине не может ответить так, как по ее мнению ей должно было бы, одновременно защищаясь от собственной ничтожности грандиозностью и требуя все большего, поскольку принять она не может даже самого малого. 

Истерические попытки произвести кастрацию, поставив на место подобных якобы зарвавшихся субъектов, никогда не приводят к ожидаемому эффекту, поскольку о своем месте такой субъект никогда не забывал, и проблема его заключается как раз в том, что он не может перегруппироваться, чтобы его наконец оставить. Проблема эта хорошо знакома и самим истерикам. Операция обсессика, которую А. Смулянский называет возвращением тревоги Другому, также обречена на провал — кажущийся слишком непробиваемым Другой никогда от своей тревоги не избавлялся, и возвращать здесь особенно нечего. Другой тревогой переполнен, еще больше он принять обычно не в состоянии, что для обсессика видится невыносимо гнусным. Увидев немного тревоги, он обычно успокаивается. Если тревога не прорывается, он переходит к действию и пускается на поиски компромата. 

Поскольку в Другом он тщится отыскать следы собственного наслаждения, которое обсессивный действительно отбросил, публично размахивая своими находками, невротик навязчивости разоблачает разве что себя самого. Даже если компромат и находится — способ, которым он найденное интерпретирует, безошибочно укажет на его собственное наслаждение, так как средний обсессик, как правило, немногим лучше психотика различает себя и другого, в противном случае вести себя психотически ему было бы без надобности. По мере преследования на его шее все туже затягивается петля. Зачастую именно по этой причине компроматом он и не пользуется. На сознательном уровне он объясняет этот факт своей особенной добродетельностью и милосердием. Бессознательно он знает, что при эскалации подставится и выдаст себя же. Если он все же решается нанести свой «смертоносный удар», это может обернуться серьёзным меланхолическим срывом, поскольку он молотит кулаками по собственному отражению, и вся его садистическая пьеса оборачивается тем, чем она всегда и была — мазохизмом и свирепой ненавистью к себе.

В любом случае, как бы эти двое, обсессик и истеричка, ни обращались со своим страстно обласканным ненавистью, предположительно наслаждающимся Другим, ему явно не поздоровилось бы еще больше, если бы на каком-то этапе жизни он решился стать для них другим, к примеру, допустив возможность образования пары, что время от времени действительно случается. Беда в том, что преуспевающий внутри установившегося мезальянса не часто осознает, что своего любимого он на самом деле мог в чем-то обскакать и отдает — чего бы то ни было, поскольку либидо может быть конвертировано буквально во что угодно — больше разумной меры, то есть той меры, которая может быть усвоена. Что, впрочем, зачастую характерно и для возлюбленного, так как для его Я невыгодно осознавать, что он щупает или прощупывает то, что на самом деле не в состоянии взять. Соблазн, исходящий от того, что видится избыточным, прельщает также избыточно. Но для того, чтобы принять все это «изобилие», необходимо обладать не только достаточно глубокой глоткой, но и растянутым желудком. В противном случае «изобилие» не переваривается, и проклятая доля трансформируется в тошноту, грозящую разрешиться в очистительной рвоте. 

Существует множество способов, которыми сытый по горло субъект способен канализировать свою проклятую долю, но все или почти все они сводятся, в основном, к актам т.н. благотворительности, то есть извержению излишков. Поскольку ответ внутри пары затруднен, излишки выводятся посредством помощи нуждающимся, робингудства во имя товарищей, в конце концов, одаривания накопленной рвотой любых подходящих для этих целей третьих лиц. Смещение здесь действительно необходимо, как минимум для того, чтобы избежать психического коллапса. В некоторых случаях гомеостаз пары поддерживается благодаря более-менее удачному способу утилизации излишков. Иногда избранный способ оказывается несовместим с существованием мезальянса — и тогда коллапсирует пара, либо способа не находится вовсе — тогда коллапсирует психика. 

В случае коллапса пары речь, как правило, идет о раскрытии неприемлемой для любящего сторонней связи любимого. В случае коллапса психики перегруженный инвестициями любимый совершает уход со сцены, и пара также разрушается, но новый партнер появляется уже после всех фейерверков passage a l’acte. Примечателен тот факт, что в обоих случаях как любовник/любовница, так и новая пассия обычно существенно уступают преданному или оставленному преуспевающему участнику мезальянса. Этот факт нередко вызывает оторопь у вынужденных свидетелей истории. Но качество, по которому производится сравнение любящего с «новеньким» в пользу любящего — наиболее точно указывает на то, чего именно не смог вынести любимый. Если, по мнению любимого, любящий был слишком финансово состоятелен, то «новенький» оказывается беден. Если любящий был умен, то «новенький» глуп. Любящий красив — «новенький» простоват. Любящий заботлив и услужлив, тогда «новенький» равнодушен или мешает с дерьмом. Таким способом любимый исторгает рвоту чрезмерных инвестиций. Он чувствует себя грабителем и для успокоения якобы нечистой совести подставляется и жадно алчет одного лишь ограбления, чтобы совесть свою облегчить и избавиться от гниющих залежей Я‑либидо. Однако, получив желаемое — ограбление — он или она, так ничего и не поняв, сетуют на несправедливость судьбы и пускаются на дальнейшие поиски, которые призваны компенсировать только что свершившееся подлое мародерство. То есть на поиски следующего в том или ином отношении преуспевающего, которого необходимо ограбить. 

spectate — tg — youtube

---

Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:

---

1. Лакан Ж. Семинары. Книга 8. Перенос / Пер. с фр. А. Черноглазов. — М.: Гнозис, Логос, 2019. С. 44.
2. Лакан Ж. Семинары. Книга 7. Этика психоанализа / Пер. с фр. А. Черноглазов. — М.: Гнозис, Логос, 2006. С. 97.
3. Кляйн М. Психоаналитические работы. В 7 томах. Том 6. «Зависть и благодарность» и другие работы 1955–1963 гг. / Пер. Ролина О., Плехова И., Ниязова А., Мельникова М. — М.: Издательство: ERGO, 2007. С. 108.
4. Лакан Ж. Семинары. Книга 8. Перенос. С. 414.
5. Кляйн М. Психоаналитические работы. В 7 томах. Том 6. «Зависть и благодарность» и другие работы 1955–1963 гг.. С. 109.
6. Лакан Ж. Семинары. Книга 11. Четыре основные понятия психоанализа / Пер. с фр. А. Черноглазов. — М.: Гнозис, Логос, 2004. С. 127.
7. Там же.
8. Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа / Пер. с франц. А. Зыгмонта. — М.: Новое литературное обозрение, Серия «Studia religiosa», 2019. С. 153.
9. Фрейд З. О введении понятия «нарцизм» (1914); 3 том десятитомного собрания сочинений «Психология бессознательного». — М.: ООО «Фирма СТД», 2006. С.54.