Анна Гарбузовская. Ровесники режима: как бумерская молодость устроила культурную революцию в XX веке, но душит ее в XXI

Историк искусства Анна Гарбузовская через теорию поколений, их культуру и работы Ансельма Кифера прослеживает конфликт между умолчанием и манифестацией, свойственный современности.

1969 год, Западная Германия. Студент Академии изящных искусств в Карлсруэ снимает проект «Героические символы». В офисных брюках и армейском кителе своего отца, он отдает нацистское приветствие в Германии, потом салютует в Италии, Франции и Швейцарии. Так, в 24 года он выступает против коллективной амнезии, захватившей старшее поколение Германии и других западных стран.

* * *

Политический контекст диктует парадигму, в которой развивается автор, не важно принимает он ее или отвергает. Чем заражается художник, писатель в наше время, особенно молодой? Он видит ненависть к себе и слышит унижения, сказанные людьми, чье официальное звание длиннее имени в паспорте. Неоднократные оскорбления, транслируемые с телеканалов и официальных страниц политиков, не только заставляют его усомнится в дееспособности некоторых «взрослых», но и толкают на критическое переосмысление происходящего. После объявления результатов выборов молодое поколение испытывает бесконечное разочарование. В то время как одни голосуют за стабильное плохо, кто-то маленькими действиями старается повлиять на результат, но его не воспринимают всерьез. 

Перед тем как я перейду к основной части эссе, я хочу обозначить свою позицию. Я считаю, что любые насмешки и оскорбления неуместны, так как провоцируют еще большую агрессию в сторону «другого». Не каждый немец был нацистом, не каждый молодой россиянин — придурок. Год моего рождения определяет меня в группу к зумерам, к инфантильным и непонятным существам, которые, согласно стереотипам, находятся в переходном периоде между ребенком и полноценным человеком, то есть не являются ни первым и ни вторым, без мнения, без опыта. Тем не менее, с каждым годом количество граждан, имеющих избирательное право, пополняется именно зумерами, что делает их участниками политической и социальной жизни России. Однако ни достижение совершеннолетия, ни получение высшего образования не спасает их от постоянных нападок со стороны более взрослых граждан, и факт того, что этот конфликт достигает государственных представителей, говорит не только о большой пропасти между поколениями, но и превращает эти оскорбления в политический акт. 

Anselm Kiefer, Occupations, 1969

Культурные трансформации 1960–1970‑х годов во многом определяют мир, в котором мы живем. Молодежь того периода, а в наши дни это люди, переступившие порог шестидесяти лет, сознательно разорвали связь с поколением своих родителей — как с авторитарным и устаревшим прошлым. Сейчас свобода, которую они так хотели, стала их собственным правом, а попыттки нынешней молодежи проявить свой культурный код воспринимаются уходом от традиционных ценностей. 

В этом эссе я не буду ограничиваться только искусством, это размышление на тему: почему, высказывая свое мнение, молодое поколение непременно получает диагноз «недоразвитых»? Виновата ли в этом только скромная цифра прожитых лет, или желание старшего поколения контролировать мыслительный процесс своих детей? Тогда возникает следующий вопрос: в случае моей и моего поколения «неучености», кто виноват в некачественном образовании? Последние годы после выпуска из школы в разговорах на кухнях и улицах я слышу как нас, миллениалов и зумеров, называют «жертвами ЕГЭ», указывая на дефектность мышления, нас высмеивают и упрекают в инфантильности. Однако столкновение юности и взрослости происходит не впервые. Именно этот конфликт порождает массу стереотипов и предубеждений, касающихся конкретной возрастной группы, или по-другому — эйджизм. 

В своих рассуждениях я опираюсь на поколенческое деление американских социологов Штраусса и Хау. Они выделили группы, члены которых имеют схожие взгляды и убеждения, сформированные общим опытом. Так появилось молчаливое поколение рожденных с 1925 по 1945, чье детство и юность пришлись на Вторую Мировую войну, поколение бумеров (1945–1965) — детей послевоенного оптимизма, — поколение Х (1965–1980), миллениалы (1981–1996) и зумеры (1997–2012). Существует так же классификация Вадима Радаева, основанная на российском опыте, в которой группа «бумеры» разделена на «поколение оттепели» и «реформенное поколение», тем временем как остальные категории совпадают. Я буду использовать американское «бумер» как универсальное наименование поколенческой группы 1945–1965, так как анализирую ее деятельность и в западных странах, и в России.

* * *

Послевоенный экономический бум быстро завершился, и в конце 1960‑х — начале 1970‑х бумеры на Западе были поколением, которое лишили возможности реализовать свои стремления. Они стояли перед выбором принять факт разваливающегося мира и смириться с безработицей и бедностью — или уйти в нигилизм: отказаться от системы и нарративов, которые имели отношение к их родителям и реальности до войны и Холокоста. 

Two punk rockers sitting on a bench in Birmingham in April 1987. An older British woman looks at them with a disgusted expression © Staff, Mirrorpix, Getty Images

Британская панк сцена, хард-рок и самые культовые группы начинали именно тогда: The Ramones, The Sex Pistols, The Velvet Underground… Панки и скинхеды сейчас ассоциируются с уличной жесткостью и расистскими убеждениями, но в самом начале в них не было ничего политического. Пропаганда ультраправых идей началась многим позже, в 1980‑е, однако несмотря на то, что в 1970‑е годы нацистская символика стала появляться как культурный маркер их движений, они не были нацистами. Родители, в особенности отцы, перестали быть авторитетом для молодежи, которая была ровесницей нового режима, родившегося после двух войн, краха империалистического мира и деколонизации. Это было поколение кризиса и безработицы. Пока их родители были заняты прошлым, дети пытались привлечь внимание, используя символику, которая действовала на общество как красная тряпка на быка. Они крепили свастику себе на спины словно мишень, крича «Посмотри на меня. Мне нечего есть и негде работать». Во времена, когда идентичность их родителей больше не удовлетворяла молодежь, они пытались выстроить новую. Любому человеку нужны корни и сопричастность. Тогда же гуманитарные науки коренным образом перестроили свое понимание истории и прогресса. Главный аргумент был: если прогресс привел к Холокосту, то его механизмы должны быть пересмотрены

То, что началось как нигилизм, постепенно превратилось в четкую политическую позицию. Молодежь 1960-х‑и 1970‑х годов оспаривала авторитет старшего поколения и ставила под сомнения их ценности. Но почему эйджизм и культурная идентичность так важны в современной России? Чем стремления бумерской молодости пересмотреть официальную историю и авторитарные тенденции власти отличаются от интереса современной молодежи к этим же процессам? 

«Беги, товарищ, старый мир остался позади тебя», Париж, 1968

В исследовании социологов из Пенсильванского и Нью-Йоркского университетов о современном коммуникативном напряжении между поколениями авторы отмечают, что негативное отношение старшего поколения, в особенности бумеров, к младшему можно объяснить термином «символическая угроза», а именно страх, что привычные культура и ценности меняются. Однако в видении младшего поколения взрослые — это «угроза практическая»: «ощущение, что старшее поколение ухудшило их экономические и жизненные перспективы». Мне сразу вспоминается тренд Millennial Hopecore, в котором зумеры ностальгируют по утраченной, не своей, молодости, превращая в феномен моду и музыку 2010‑х как пример беззаботной юности, в которую политический кризис не врывается так явно, как сейчас. 

Зумеров и миллениалов обвиняют в том, что они живут в хорошее время и жалуются без причины. Первое: никто и никогда не аргументирует, в сравнении с каким именно временем мы живем хорошо. Второе: стоит различать жалобы и критику. Критическая рефлексия зумеров и миллениалов на сегодняшние события возможна только в их медиазоне, в социальных сетях, так как  массовый выход на другие площадки перекрыт. 

В социологии есть понятие мнемоническое молчание — это умышленное или неумышленное замалчивание событий прошлого. Если у общества есть непроработанная коллективная травма, молчание становится одним из механизмов выживания. Молчание конструирует идентичность и влияет на поведение всего коллектива. Аполитичность, недоверие и пессимистичный взгляд на будущее становятся главными симптомами травмоцентричной культуры. Эти травмы, как, например, Великая Отечественная война, возведенная в культ, сейчас активно используются для милитаризации повседневной жизни и передачи реваншистских настроений населению. 

Демонстрация на Красной площади 25 августа 1968 года против введения войск стран Варшавского договора в Чехословакию.

Послевоенное поколение ФРГ требовало публичного обсуждения фашистского прошлого, так как бывшие нацисты оставались у власти и влияли на процессы, формирующие социальную и культурную жизнь нового поколения. В этом случае виден механизм, когда критика прошлого превращается в критику настоящего. В СССР период Оттепели тоже характеризовался переоценкой исторических событий, в особенности культа личности Сталина и политики репрессий, но государство контролировало, какие аспекты истории подвергались критике, а какие нет, и первоначальный тренд на пересмотр прошлого был быстро ограничен партийной властью.

* * *

В ХХI веке бумеры не только имеют политическое и экономическое влияние, но еще и являются «самой крупной и стабильной группой избирателей». В России почти вся агитация направлена на них и, следовательно, медиумы, используемые для трансляции любой государственной пропаганды, язык (дворовой слэнг 90‑х в телевизионных программах) и нарративы (бесконечные исторические факты, сентиментально усиленные, чтобы человек, далекий от истории как науки, возгорелся ненавистью к потенциальному врагу) — тоже. Телевидение до сих пор остается главным источником информации для большинства бумеров. В 1960–70‑х, в годы бумерской молодости, оно появилось почти в каждом доме. До этого уровень проникновения пропаганды в личную жизнь был менее интенсивным, например, в сравнении с поколениями, родившимися в первой трети ХХ века, чье медиапространство состояло из радио и газет, пропаганда проникала дозированно, у бумеров, благодаря телевещанию, она стала регулярной и незаметной: в рекламе (определенные продукты и вещи), в фильмах (образ жизни). Пропаганда стала повседневным опытом, стимулом для формирования личности. 

Сейчас миллениалы и зумеры слабо представлены в доминирующих российских  СМИ, которые являются главным каналом влияния на старшие поколения. Недопуск молодых голосов к обсуждению и отсутствие их интерпретаций прошлого и современности объясняется слабым интеллектом и влиянием западных (вражеских) стран на их мировоззрение. Из-за отсутствия диалога появляется мнение, что молодежь радикальна, эгоистична и неблагодарна. Ей не позволяют публично объяснить себя и не обсуждают с ней то, что было до ее рождения. 

Ансельм Кифер, Подсолнухи, 2023 © Артхив

Если думать, что историческая память и национальное достоинство государства — это синонимичные понятия, то любое критическое размышление, даже это эссе, будет казаться хаосом в привычной картине мира. Но кто эту картину мира сформировал? Парадоксально, что этим вопросом задавались и нынешние бумеры, когда были молоды в 1970‑х годах. Избирательная историческая память удобна, когда инструментов для сохранения единства больше нет, следовательно, те, кто это единство нарушают, в нашем случае это молодые поколения, которые формируют противоположное мнение об исторических событиях, становятся неугодными большинству. Следовательно, проявляется паттерн, что, ругая молодежь, можно повысить рейтинг публичного заявления. И дело вовсе не в критике, а в неприятии образа мышления целого поколения — поколения, выросшего в 2000‑х, когда уровень государственного контроля за телевизором и школьной программой был заметно ниже, чем сейчас. 

* * *

В этом году в Милане проходили сразу две выставки Ансельма Кифера, одного из самых влиятельных художников современности: постоянная экспозиция в Pirelli Hangar Bicocca и вторая в Palazzo Reale. Его работы — это многослойная вселенная, сочетающая в себе фрагменты мифов и идеологий разных веков. Он комбинирует медиумы, создавая концептуальные палимпсесты. Он частично сжигает холсты, заливает металлом траву и пишет акрилом. Но начинал Кифер не так.

Он родился в Германии в 1945, за несколько месяцев до окончания Второй Мировой войны. Он не видел Гитлера и не был связан с молодежными организациями от его партии, но рос, пожиная плоды денацификации. Кифер был представителем первого поколения, которое стало задавать вопросы, поколения, которое сейчас мы называем бумерами. Они нарушили режим тишины и в открытую критиковали политику денацификации. 

Anselm Kiefer, Occupations, 1969

Денацификация началась сразу после завершения войны, и главной целью ее было уничтожить символы нацистского режима в повседневной жизни немцев. Тогда Германия была поделена между США, Францией, Великобританией и СССР. Помимо открытых судов над высокопоставленными нацистами, оккупационными силами были введены надзоры (официальное преследование и увольнение с руководящих позиций в публичных офисах и частных бизнесах) и штрафы для верных последователей среди гражданского населения. Но достичь полной денацификации предстояло через анкетирование. Каждый совершеннолетний гражданин, желающий работать, должен был пройти скрининг, указав свое участие в СС, СА и НСДАП, образование, военную службу и финансовую историю. Анкета становилась важнее паспорта, так как, в зависимости от степени участия в нацистских делах, определяла уровень дохода, профессиональный статус и репутацию в обществе. Сотни людей в поисках заработка пытались убедить оккупационные войска в своей невиновности. 

В результате для того, чтобы признать бывшего нациста или коллаборациониста виновным в убийстве или в военных преступлениях, судам приходилось находить прямые доказательства участия в конкретном преступлении, а это означало, что предъявить обвинение было чрезвычайно сложно, и много бывших нацистов смогли сохранить свои позиции. Они в открытую врали в своих анкетах. Так, уже к концу 1950‑х бывшие нацисты, избежавшие денацификации, смогли вернуться на влиятельные должности. 

В интервью Ансельм Кифер всегда отмечает, что именно с «Героических символов» началась его карьера художника. Тогда ему было 24 года. Это был провокационный фотопроект, который в дальнейшем был дополнен и живописными работами. 

Caspar David Friedrich, The hiker above the sea of fog, 1917

На одном из снимков он повторяет композицию Фридриха, немецкого романтика первой половины XIX века. Стоя спиной к зрителю, он вытягивает правую руку вверх, высвобождая из плена немецкую идентичность, которую было решено забыть. Некоторые сцены выглядят как насмешка над некогда значимым символом, который был частью силы, пытающейся поработить весь мир. На одном из итальянский снимков он стоит в маленьком пиджаке, который едва застегивается на его животе, а за спиной — античные руины. На поле кроме него никого. 

Молчание — позиция ложного нейтралитета, благодаря которой выжившие после Второй Мировой войны могли сосуществовать в одном государстве, а преступники — сохранить привилегированное положение. Но социальная травма одного поколения не передалась следующему, что позволило сформировать новый культурный код молодежи Германии. Провокация Кифера напоминала общественности о прошлом многих политиков, и когда их число в государственном секторе начинало расти, немецкие студенты выходили на протесты,  демонстрируя свой гнев и недоверие старшему поколению, особенно тем, кто врал в анкетах и скрывал нацистское прошлое. 

В каком именно историческом периоде немецкая молодость 60–70‑х годов должна была себя искать? В поисках ответов о своем происхождении, о культуре, которая их вырастила, люди всегда обращаются к трагическим событиям. Возможно ли было учить национальную историю без рефлексии о фашистском прошлом? Обесценивалась ли эпоха великих немецких интеллектуалов после Гитлера, и где найти себя тем, кто не был причастен к войне, но должен транслировать вину за то, что было при их родителях? 

Уже в 1975 Кифер опубликовал фото-эссе лучших кадров «Occupations» («оккупации» или «занятия») в немецком журнале концептуального искусства. Туда не попал ни один снимок, сдельный на улицах Германии.

В 1977 в период протестного движения «Немецкая осень» левая террористическая группа убила бывшего нациста и президента Конфедерации немецких работодателей. Это был ответ на внезапную смерть трех молодых террористов в тюрьме в ФРГ.

* * *

В 1960‑е нынешние бумеры стали главным поколением эпохи, намеренно отрывающимися от традиционных форм культурного поведения. Художественный язык музыкантов и артистов стал в наивысшей степени политизированным, и линия между личным и политическим почти полностью стерлась. 

Эрик Хобсбаум, британский историк и социолог, верный марксист, в книге «Interesting times: a twentieth century life» вспоминал 1968 год. Пока он сидел за столом на конференции коммунистов за 45, в Париже за окнами их университета молодежь громила город. Это был ответ на масштабный социальный кризис, который молодое поколение больше не могло терпеть. Им не нужна была революция, они хотели показать свою реакцию на происходящее в мире и в их стране, в первую очередь в университетах, в которых консервативная система образования не давала шанса проявить свою социальную позицию. Профессора и администрация были неприкасаемы, студенты ставили под сомнение их власть и методы обучения. К молодежи присоединились и профсоюзы, требующие фиксированные рабочие часы и повышение оклада. 

Париж, 1968.

В 1968 году радикальные протесты молодежи разгорались во всем мире, причины были разными в зависимости от страны. Война во Вьетнаме, убийство Мартина Лютера Кинга за месяц до выхода парижской молодежи на улицу обострили отношения между поколениями, родившимися до войны и после нее. После двух мировых войн и Холокоста невозможно вернуться к старым системам руководства. Кифер в 1960‑х салютует на фоне романтического немецкого пейзажа, говоря, что на немецкое искусство и культуру, а следовательно и на повседневную жизнь, мы смотрим через призму XX века. Оккупации в Риме, оккупации на реке, в горах, везде, где есть смысл, и там, где его нет. 

Я не утверждаю, что все бумеры отрицали традиции и ценности своих родителей, но их поколение и их коллеги начали культуру протестных движений, когда целью была не смена политического режима, а положительные, по их мнению, изменения в обществе. Я так же понимаю, что идеологии западных стран и СССР были полярными, но идеи культурной революции захватили молодых студентов и там, и там. Только в случае советских бумеров — их принудительно помещали в психбольницы, и только созданная «вялотекущая шизофрения» стала ключевым диагнозом диссидентов.

Главное отличие в бумерах Западной Европы и стран Советского блока заключается в том, что в Германии молодежь старалась преодолеть травму тоталитарной диктатуры, передавшуюся от родителей. В то время как внутренняя тирания в СССР до сих пор остается табуированной темой.

Anselm Kiefer / Camilla Mayer © Blueprint

Сравнивая конфликт между бумерами и поколением их родителей, silent generation, с тем, что мы имеем сейчас, я хочу привести данные из книги Дэвида Уиллетса «The Pinch: How the Baby Boomers Took Their Children’s Future — And Why They Should Give It Back». Численность бумеров значительно превышает численность любого последующего поколения, что затрудняет их выход на пенсию и одновременно облагает их большим налогом. Миллениалы стали первым поколением, которое зарабатывает меньше, чем предыдущие, зумеров в этом сравнении не было. Миллениалы, по подсчетам жилых квадратных метров, занимают намного меньше пространства, чем их родители, и в среднем живут в съемном жилье (чаще в комнатах, чем в квартирах). Если кратко, то  заработок и покупательная способность молодежи XXI века значительно меньше, чем у предыдущих поколений в их возрасте. С учетом этих данных наша инфантильность становится оправданной. 

Манифестация, публичное высказывание своего мнения без боязни быть преследуемыми — это признаки здорового общества. Не обязательно относиться серьезно к каждому заявлению, но качество коммуникации между старшим поколением и молодежью напрямую связано с низким уровнем эйджизма. У этого эссе нет вывода, ведь и у нашей ситуации в обществе нет позитивного заключения. Когда дети оглядываются на молодость своих родителей и разбирают их ошибки — это ли не маркер успешного воспитания? Понимать причины аполитичности некоторых бумеров или их рьяной поддержки одной политической группы — значит понимать исторический контекст, в котором они росли, и не допускать его повторения. 

Поколения неизбежно сменяют друг друга, но то, как новые взрослые будут помнить предыдущих, формируется в юности, в общении. Глядя на поведение бумеров и их отношение к нам, что мы скажем о государстве, в котором прошла их молодость, и в котором нам не удалось прожить ни дня? 

Возможно, моя рефлексия ничего не значит, но если я, будучи зумером, двадцатилетним представителем России, замолчу, тогда кто будет думать? Кто будет транслировать мысли через 20 лет, 40 лет? Мы родились одновременно с этой, новой, страной. Почему бы нам не попытаться понять ее по-своему?

P.S.

Мое эссе — это открытый пример, как мысли молодежи могут развиваться в направлении публичного высказывания, но текст не призывает к насилию и грабежам, как во Франции, он о взаимоуважении, как бы смешно это ни звучало. 

По лозунгам протеста и механизмам его развития можно судить о проблемах в обществе. В Европе одной из главных социальных трудностей является положение мигрантов, но я бы не объясняла ее так плоско. Здесь надо оперировать данными, которых у меня нет: например, какой процент молодежи участвует в беспорядках по отношению к проценту взрослых мародеров. Кадры из соцсетей и новостей показывают ситуацию частично, но если это мультикультурная молодежь, которая видит уличное насилие единственным выходом или своим главным желанием, нужно понимать, откуда они. Дети рабочего класса, предоставленные улицам? Похожая ситуация была и со скинхедами. Родители заняты работой или сами не видят проблемы в поведении детей. В случае родительской некомпетентности именно на школы и учителей падает ответственность культурного и поведенческого воспитания детей. Выделяют ли для этого дополнительные часы и ресурсы? Сомневаюсь. Учитель — не родитель, если система вырастила родителей, которые не хотят или не знают,  как контролировать детей, следовательно, ее надо менять. Контроль молодежи — это не репрессии, а разговор. Подавление общественной агрессии раз за разом, без рефлексии, когда-нибудь приведет к ярой конфронтации двух сторон. 

Протесты и беспорядки, которые сейчас охватили Европу, — это противоречия социальной сегрегации. Если эти дети живут в гетто и, я почти уверена, распределены в слабые школы, они не выходят из неблагополучной среды. Что может изменить ситуацию? Инклюзия в школах? Хотят ли этого «благополучные» слои населения? Тогда все должны принять тот факт, что живут в одном обществе, и как бы им не нравилась определенная группа людей, как бы они не отрицали их поведение, культуру, идеологическую принадлежность, нужно искать пути сосуществования вместе. Другого выхода из конфликтов нет.


Анна Гарбузовская — историк искусства, магистр программы «Культурная и интеллектуальная история» Миланского университета. Исследовательские интересы включают культурную и историческую память, механизмы передачи социальных травм между поколениями и их отображение в искусстве.

spectate — tg — youtube


Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом: