Зауэр, Х. Изобретение добра и зла: Всемирная история морали / пер. с нем. С. Кокурина. — Москва: Ад Маргинем Пресс, 2026.

Истоки вокизма довольно мутные. Почему он проявился именно сейчас? Время расплаты, вероятно, наступило бы раньше, если бы не 11 сентября и не финансовый крах 2008 года, которые приковали внимание интеллектуального мира к глобальному терроризму и к чреватой кризисами неустойчивости финансовых рынков. Но даже без этих потрясений кризис, подобный нынешнему, всё равно неминуемо разразился бы. Рано или поздно неудержимые силы интернета, обличающие дух времени, вынесли бы проблемы расовой и сексистской дискриминации на повестку дня.

В блогосфере 2000‑х годов внимание в основном было сосредоточено на расколе, которое вносили противоборствующие религии¹. Но вскоре гики, вооруженные одной лишь клавиатурой и раньше других признавшие интернет своей новой родиной, начали утверждать собственную непогрешимую, благоразумную рациональность, высмеивая самые мракобесные догмы религиозных мировоззрений, особенно американских евангелистов, как интеллектуально несовместимые с трезвым, независимым взглядом тех, кто обладает истиной. Они изобретали какую-нибудь псевдорелигию, вроде Летающего Макаронного Монстра, пародируя самые легендарные истории традиционных религий.

Девушки, участвовавшие в этих дискуссиях, быстро поняли, что и попытки флиртовать, предпринимаемые на онлайн-форумах нердами (которые редко видят свет Божий), безнадежно неуклюжи. Стоило проигнорировать их или дать от ворот поворот, мир тут же улетучивался и атмосфера становилась откровенно мизогинной. Это обостряло неприязнь интеллектуалок к токсичному и домогающемуся их миру, в котором женщинам приходится ежедневно лавировать.

Но однажды стало очевидно, что дискриминация на самом деле интерсекциональна²³: лишения имеют свойство наслаиваться, пересекаться и усиливаться, и, хотя многим женщинам приходится нести свой крест, их трудности часто меркнут перед теми формами маргинализации, которые приходится терпеть негритянкам-лесбиянкам и нищим женщинам с инвалидностью. В центре внимания всё чаще оказывались проблемы социальной несправедливости, выходящие за рамки феминизма. Новые общественные движения, такие как Black Lives Matter («Жизнь черных имеет значение»), подпитываемые случаями жестокости и насилия со стороны полиции, которые происходят с ужасающей и обескураживающей регулярностью, сосредоточили социальную критику на затушевывании бедственного положения цветных, people of color.

Пробуждение

Вокизм, этот новый западный гегемон, также родом из США. Северная Америка вновь стала культурным маяком для Запада и авангардом кризиса, местом, где разрывы и противоречия, образующие современный социальный и интеллектуальный ландшафт, проявились с наибольшей остротой и особо злокачественной истерией.

Хулители вокизма называют его последним предвестником окончательной гибели золотой эры свободы и верховенства закона. На самом деле в попытках отыскать и устранить символические скелеты в шкафу нашей культуры, языка и мышления нет ничего нового, это всё тот же знакомый призрак политкорректности, который бродит по современным обществам и заодно обеспечивает хлебом с маслом журналистов и прочих борзописцев.

Проблемы и задачи политкорректности с нами навсегда. Чем более развиты современные общества, тем сложнее их изменить, тем более громоздки и сложны они в управлении. Пока это продолжается — а есть все основания думать, что это надолго, — социальную несправедливость искоренять политическими методами будет все труднее. Но разве мы не обладаем достаточным богатством, чтобы устранить эту несправедливость одним щелчком пальцев? Что же, черт побери, происходит? Что за темные личности смеют так нагло саботировать социальный прогресс? И что мешает молчаливому большинству выйти на баррикады?

Ощущение бессилия, возникающее из-за того, что нельзя добиться справедливости одним махом, порождает непреодолимое желание изменить хотя бы то, что, в отличие от непокорных институтов, въевшихся привычек и инертной инфраструктуры, можно сравнительно легко реформировать. Для городской элиты — это наш язык. Язык, как известно уже на первом курсе каждому студенту-филологу, формирует наш образ мыслей, и, если никто не хватается за вилы перед лицом творящейся вокруг вопиющей несправедливости, значит, мы в плену пагубных идеологических клише, которые препятствуют нам это сделать. И наша цель — показать мухе выход из мухоловки⁴. К этому следует добавить соблазнительные, отупляющие, утешающие анестетики массовой культуры и ее опиумные притоны, гипнотически завораживающие большинство в их пассивности⁵. Символическая надстройка общества отныне становится для просвещенных кругов приоритетом в культурной войне⁶. Отсюда и дебаты о том, считать ли расистскими названия некоторых птиц, как будто вопросы орнитологической номенклатуры — вопросы жизни и смерти⁷. Сдвиг к лингвистически-символическому ускорился еще и потому, что социальная несправедливость очень часто гнездится в академической среде, падкой на инновации, где нет ничего престижнее, чем стать крестным отцом новой социальной патологии⁸. Этим кругам по роду их деятельности легче всего придумывать и вводить в оборот безумные неологизмы, которые затем навязываются другим людям во имя заботы о морали. Усвоить этот птичий язык совсем не просто. Далеко не все могут околачиваться в коридорах Нью-Йоркского университета, где всегда есть наготове новейший морально безупречный словарь.

Это неизбежно приводит к поляризации между теми, кто всё настойчивее требует соблюдать новые правила языка, и теми, кто всё больше чувствует себя помыкаемым и порицаемым. В какой-то мере проблема решается подрастающим поколением, которое усваивает языковые нормы культурной элиты как родной моральный язык. Но для этого поколения аналогичная ситуация повторится в следующем цикле. Политкорректность, или вокизм, — это одновременно и незаменимый ускоритель морального прогресса, и (для большинства) неистребимый раздражитель. Полностью умиротворяющего — а главное, окончательного — решения пока не видно.

Радикальность требований социальной справедливости особенно привлекает маргинальную элиту, которая приветствует дестабилизирующий общество прогрессивный жаргон как желанную отдушину, дающую выход ее недовольству собственным положением. Иногда в силу структурных и демографических причин общество переживает фазу перепроизводства элиты⁹. Целая когорта прекрасно образованных, интеллектуально подкованных и подгоняемых высокими родительскими ожиданиями молодых людей вступает во взрослый мир с большими надеждами и блестящими университетскими дипломами лишь для того, чтобы обнаружить: свет в конце тоннеля исходит не от лопающегося сундука с сокровищами, а от встречного поезда. Беличье колесо жестокой конкуренции, в котором приходится постоянно крутиться, доказывая свою состоятельность, никогда не остановится, поскольку все остальные так же прекрасно образованы, а негласные заверения в том, что респектабельные университетские дипломы без особых хлопот превращаются в шестизначные зарплаты, сильно преувеличены. Количество престижных, хорошо оплачиваемых рабочих мест ограничено, и большинство неизбежно уходит несолоно хлебавши. Естественно, появляется мысль, что с этим обществом что-то фундаментально не так, но ведь не скажешь: «Меня гложет зависть и обида, потому что, имея блистательные предпосылки, я рассчитывал на успех, но ничего не добился». Это не очень подходит в качестве политического лозунга и вряд ли вызовет солидарность и сочувствие. Куда лучше предстать защитником угнетенных масс и от их имени (разумеется, ни в коем случае не ради собственной выгоды) изрекать мятежные лозунги, требуя коренной реорганизации общества. И вдвойне хорошо, если попутно удастся обойти конкурента на заветную должность в редакции или юридической конторе, обличив его в том, что в шапке своего профиля в твиттере он проигнорировал нужные местоимения. Эта ситуация породила среди состоятельных белых граждан своего рода «психодраму», где друг другу противостоят два «персонажа»: те, кого так или иначе посещает чувство вины за существующее социальное неравенство, и те, кто предпочитает вообще не касаться темы неравенства, чтобы не раскачивать лодку. Есть и небольшая группа чернокожих интеллектуалов, разделяющих точку зрения либо первого «персонажа», либо второго¹⁰. Между тем материальное положение социально незащищенных остается неизменным.

Консерваторы считают всё это типично либеральным умничаньем, которое они осуждают, видя в нем скрытую тоталитарную моралистическую установку всё держать под контролем левых. Хотя это и гениальная PR-стратегия, она не имеет ничего общего с реальностью. Консервативный мейнстрим всегда отличался особой политкорректностью — от американского support our troops до английского remembrance poppy и немецкого Unrechtsstaat, этого политического «шибболета», которым заклеймили ГДР¹¹. Особенность этих форм политики идентичности в том, что они совпадают с интересами и идеологией истеблишмента и поэтому признаются эталонными, здоровыми и естественными. Термин «политика идентичности» впервые появился в 1977 году в манифесте группы Combahee River Collective («Коллектив реки Комбахи»), объединявшей чернокожих социалисток и феминисток, которые выступали за социальную справедливость¹². Но политика идентичности во имя отверженных, бесправных и непривилегированных трактуется консерваторами исключительно как иконоборческая смута, которую следует пресечь в зародыше, пока левые молодчики не экспроприировали последнюю колодку у сапожника на углу, пригрозив указательным пальцем, чтобы тот не бил жену. К чему бы мы пришли? Коммунизм — это когда всё разбивается вдребезги; а это, как мы знаем со времен Курта Тухольского¹³, одна из навязчивых идей буржуазии.

Противники вокизма совершают распространенную ошибку: они переносят современные тенденции в бесконечность. Последствия влияния, которое оказывают на наше общество нынешние формы вок-культуры, они путают с последствиями, которые возникли бы, если бы она продолжала развиваться бесконечно, не встречая никаких препятствий. Независимо от того, хорошо это было бы или нет, такого не случится. Вокизм останется, но в прирученном, не столь концентрированном, как сегодня, виде; в конечном счете, изменившись, он станет эндемичной культурой.

Конец игры мне видится таким. Во-первых, вокизм остепенится и поладит с капитализмом и меритократией. Подобно тому, как когда-то «поколение 68-го» призывало покончить со «свинской системой», а в итоге стало ее чуть более альтернативно настроенным единомышленником, вокизм тоже проложит себе путь в правления, издательства, киностудии и парламентские кулуары, где, пообтесавшись и умерив крайние порывы, благополучно приживется. И элита, присоединившись к успешным социальным движениям, своей выгоды не упустит¹⁴. Таким образом, пугающий (или желаемый) конец Запада не состоится. Вместо него мы увидим еще больше женщин на руководящих постах и всё больше азиатов и людей с инвалидностью, выступающих в главных ролях. Эти перемены уже давно назрели¹⁵. Во-вторых, вокизм — важный экспортный товар западной культуры¹⁶. И здесь последствия политкорректности по большей части будут плодотворными. В конце концов, не так уж важно, какие радикальные идеи высказываются на семинарских занятиях в Йельском, Кембриджском и Берлинском университетах. Но если движение «проснувшихся» (вокистов) поможет осмыслить колониальное прошлое Бельгии и укрепит права женщин в арабских странах, оно с лихвой выполнит свою задачу.

Stay woke

Почему вокизм так ненавидят? Об этом можно лишь гадать. Вероятно, яростное неприятие, которое он с самого начала вызвал у значительной части общества, объясняется сочетанием двух факторов. С одной стороны, моралистический надрыв, сопровождающий это движение за социальную справедливость. Большинство не считает (заметим, ошибочно) свое общество расистским и болезненно реагирует на обвинения в том, что оно соучаствует в расистских структурах, а значит, на нем лежит грех расизма. Этот грех, как предполагается, либо остается на совести, либо может быть исцелен только публичным перманентным раскаянием и самобичеванием. С другой стороны, есть (уже нами упоминавшееся) подозрение, что предлагаемая политкорректность — это элитарный проект пронырливых выпускников университетов, которые постоянно придумывают убойные словечки, чтобы показать, что, мол, они моральный авангард, осознающий себя на правильной стороне истории. Между тем они лукавы и самодовольны, так как, прибегая к дешевым хештегам для того, чтобы одерживать политические пирровы победы, на самом деле пекутся лишь о повышении собственного статуса. Одним словом, никто не хочет, чтобы его судили (предполагаемые) лицемеры.

В XX веке делались попытки расширить круг морали, нейтрализовав опасность группового мышления с помощью превентивной логики и деморализации неоправданных табу. Чтобы завершить этот процесс, теперь нужно морализовать скрытые формы социальной несправедливости, сделать их видимыми и потом устранить. Главный парадокс вокизма, как и всех инклюзивных моральных движений, в том, что нормы и ценности, за которые они ратуют, неотделимы от критикуемого, отрицаемого и сотрясаемого ими социально-экономического уклада. Защита меньшинств, стремление к социальной справедливости, требование равенства, борьба с дискриминацией и расизмом — это идеалы, разделяемые в основном западными «странными» обществами. А дискриминация, эксплуатация, угнетение, геноцид и неравенство — исторически штатная ситуация для современных (не архаичных) обществ. Вокизм парадоксален, поскольку в крайних проявлениях, подстегиваемых моральной гиперчувствительностью, отвергает единственную форму общества, которая когда-либо предпринимала—пусть несовершенные, но, по крайней мере, серьезные — попытки исправить собственные моральные изъяны, справедливо обличаемые вокистами. В крайностях вокизм становится аутоиммунным заболеванием: стремление к нравственному совершенствованию, само по себе достойное, начинает ставить под вопрос основы, благодаря которым это стремление возникло.

Те, кто на дух не переносит вокизм и политкорректность, совершают дополнительную ошибку. Главный парадокс антивокистов в том, что они считают врагами западной цивилизации людей, настаивающих на полном и всестороннем воплощении тех самых ценностей и норм, на которых эта цивилизация стоит. Несомненно, моральные цели инклюзивных движений благие и правильные. Все согласны с тем, что в современном обществе этническая принадлежность, цвет кожи, сексуальная ориентация, физические состояния или социальное происхождение не должны влиять на судьбу человека. Разногласия существуют только по поводу средств, с помощью которых эти цели нужно достичь. Здесь кроется огромный, пока еще не реализованный потенциал для примирения разумных людей.

Сторонники вокизма недооценивают опасность неизбежных подмен, от которых они, как и любое общественное движение, восставшее во имя социально-политического прогресса, не застрахованы: как только вокистская терминология закрепилась, ее тут же подхватили «халявщики», актеры, создающие видимость моральной озабоченности, которой они прикрывают объективно пагубные действия. Такие понятия, как «пинквошинг» (pinkwashing) или «гринвошинг» (greenwashing), предупреждают нас о том, чтобы мы не обманывались насчет глобальных нефтяных компаний, пытающихся компенсировать наносимый ими экологический ущерб, вводя в члены правления 50 % квиров (пинквошинг), или ставя в Twitter’е хештег #timesup¹⁷, или демонстративно сажая несколько деревьев (гринвошинг)¹⁸. Наша элита умеет пользоваться новыми движениями для своих целей, и «щеголянье радикализмом» (radical chic) бытует не только с тех пор, как композитор Леонард Бернстайн устроил сбор средств для «Черных пантер» в своем четырнадцатикомнатном пентхаусе на крыше дома 895 на Паркавеню¹⁹²⁰.

У инклюзивности своя диалектика. Любой институт, любой новый дискурс и любая новая социальная практика создают ниши для тех, кто говорит правильные вещи, но на самом деле преследует отнюдь не благородные цели. Таким образом, эмансипация порождает собственного антагониста, поскольку инклюзивные лозунги равенства и идентичности присваивают себе, по сути, антиинклюзивные движения. Сексуально фрустрированные инцелы — involuntary celibates (невольно находящиеся в целибате), то есть молодые люди, неспособные, при всем желании, завязать романтические отношения, — и борцы за мужские права охотно прибегают к терминам «перераспределение» и «маргинализация», чтобы заявить о праве на сексуальное внимание, которым обойдены якобы несправедливо ущемленные в правах застенчивые или непривлекательные мужчины. Безусловно, люди с ограниченными возможностями не должны подвергаться дискриминации, но как быть с нескладными юношами? Кто выслушивает их сетования и нужды? Кто ложится с ними в постель, несмотря на их занудство и неприятный запах изо рта?

Диспропорция между количеством половых актов, в которые юноши хотели бы вступить, и тем, чем им приходится довольствоваться, — самая банальная вещь на свете. Но с распространением социальных сетей этот тривиальный факт неожиданно обрел взрывную силу. В прошлом каждой крышечке приходилось более или менее долго ждать и терпеть, прежде чем находился подходящий горшок. Каждый человек должен был как-то справляться с этим самостоятельно. В эпоху интернета ситуация радикально изменилась. Чтобы поплакаться в жилетку, сексуально фрустированные подростки стали собираться на форумах в сети. И вдруг поняли: мы не одиночки — нас миллионы! Мы — новое угнетенное меньшинство, до которого никому нет дела! Они заподозрили заговор, составленный немногочисленными сексуально успешными альфа-самцами, Чадами, которые монополизировали немногочисленных особенно сексапильных женщин — Стейси. Большинство же мужчин, по их мнению, — это обреченные на бесполость бета-самцы. Затаенное возмущение сексуально фрустрированных всегда было психологическим ядром правого консерватизма, поэтому решение лежало на поверхности: этим грязным шлюхам нужно рассказать о благословенном старом добром патриархате, к которому теперь следует вернуться.

Движение Alt-Right («Альтернативные правые»), основанное в 2010 году Ричардом Спенсером и стремящееся восстановить гегемонию белой расы, поставило вопрос: почему особый акцент на солидарности между чернокожими и на черной культурной идентичности желателен, а аналогичный упор на этнонациональную идентичность белых американцев европейского происхождения не комильфо? Это похоже на двойной стандарт: афроамериканское сообщество может тешиться своими ценностями и уникальностью, почему же «мы» не можем? За такую витиеватую тактику, раскручивающую под видом радений о равенстве расистские и сексистские настроения, Спенсер получил немало как словесных, так и буквальных оплеух²¹.

Что в этом протесте правых действительно важно, а что — нет?²² Подростки падки на провокации, и до поры до времени для них хороши все средства. Но как быть, если арсенал бунтарских средств неумолимо пустеет, а родители, бывшие хиппи, не возражают ни против наркотиков, ни против добрачного секса? Ничего не остается, как собирать новый арсенал. Довольно часто он включает в себя свастику, угрюмое женоненавистничество и признания в инфернальных фантазиях. Всё это по большей части преподносится с иронией или, точнее, метаиронией, прелесть которой именно в том, чтобы оставалось туманным, что в ней иронично, а что нет. На свою беду, те, кто так понимающе перемигивается и перешучивается, нередко забывают: с притворством надо быть поосторожнее, так как не успеешь оглянуться, как станешь тем, кем притворяешься. Неудивительно, что некоторые в конце концов отбросили ироничную позу и стали настоящими нацистами или настоящими женоненавистниками (а чаще всего и теми и другими).

Почти любая социальная группа, будь то правая или левая, сталкивается с проблемой избытка экстремизма. Идеологию группы формируют те, кто предлагает самую радикальную версию этой идеологии. Через некоторое время эта крайняя версия становится новой ортодоксией. Тот, кто хочет присоединиться к группе или быть в ней на первых ролях, должен показать себя особо приверженным делу, а это, как правило, приводит к тому, что спираль радикализации раскручивается дальше. И вскоре перед нами предстает группа, открыто заявляющая, что Ким Чен Ын способен телепортироваться или что вождь непогрешим. Никто в эту чепуху не верит, и никто не верит, что другие в нее верят. Идеологический экстремизм становится дорогостоящим, так как вынужден укреплять доверие, сжигая мосты к здравому смыслу. Этот феномен можно обнаружить во всём политическом спектре. Одни отрицают изменение климата, другие оспаривают действенность вакцинации, третьи верят в козни евреев, контролирующих мировую экономику. Любое общественное движение должно иметь антидот против шарлатанов, идиотов и всякого рода помешанных, которых оно притягивает, словно магнит.

В каждом обществе есть те, кого несправедливо обходят, и те, кому несправедливо благоволят. Упразднение этой социальной несправедливости остается одной из приоритетных задач современности. Но каждый раз, когда эта попытка предпринимается, находятся желающие воспользоваться ею в своих целях. Как только представители ущемленных меньшинств получают поддержку и оказываются в центре внимания, появляется стимул преувеличить собственный статус жертвы, а то и придумать его. Так возникает социальный синдром Мюнхгаузена²³: Рэйчел Долежал, она же Нкечи Амаре Диалло, светлоглазая белая женщина среднеевропеоидной расы из штата Монтана, в течение многих лет выдавала себя за афроамериканскую активистку; Джессика Круг, белая еврейка из Канзаса, тоже причисляла себя к темнокожим и под именем Джессики ла Бомбалера активно выступала против джентрификации Восточного Гарлема, или Эль Баррио, как она называла его на языке испаноязычного населения района. Конечно, это исключительные случаи. Но они способны подорвать доверие к инклюзивным целям вокистов. Разумеется, большинство жалующихся на притеснения не лжецы, не мошенники и не душевнобольные. Тем не менее любая социальная инициатива пробуждает новые стимулы и создает новые ниши, которыми порой злоупотребляют.

Эти новые стимулы и ниши объясняют, почему наши моральные понятия претерпевают семантические сдвиги, вследствие чего их смысл исподволь размывается. Слова «насилие», «травма», «изнасилование» и им подобные обладают огромной действенностью. Человек, заявляющий о том, что он получил травму или стал жертвой насилия, бросает суровое моральное обвинение и заслуживает того, чтобы его выслушали и отнеслись с сочувствием к его страданиям. Велик соблазн — каким бы непреднамеренным он ни был — извлечь выгоду из побудительной силы таких слов даже в весьма сомнительных случаях. Психологи называют это concept creep, «расползанием понятий»²⁴. Тот, кто хочет казаться особенно чувствительным и безупречно нравственным, не преминет заметить, что его глубоко «травмируют» сцены изнасилования в «Метаморфозах» Овидия. Эта склонность подчеркивать собственную уязвимость ни к чему хорошему не приведет; травмы нужно преодолевать и осмысливать, а не культивировать и усугублять²⁵.

Расширение семантических границ моральных категорий чревато отнюдь не либеральными последствиями, что справедливо заставляет нервничать критиков вокизма, и это должны признать его сторонники²⁶. Либеральные общества отличаются тем, что в них действует презумпция свободы: что не запрещено, то разрешено, для запретов должны быть веские причины, а свобода индивида может быть ограничена лишь в том случае, если нужно защитить интересы третьих лиц²⁷. Поэтому насильственные действия запрещены (кроме случаев самообороны), но словесные оскорбления — нет (за некоторыми исключениями), поскольку слова, хотя и задевают, причинить реального вреда никому не могут. Отсюда и столь сильная приверженность к свободе слова. Однако, когда семантические границы таких понятий, как «травма» и «вред», настолько размываются, что определенные словесные выпады приравниваются к «насилию», то этим могут быть оправданы далеко идущие ограничения свободы слова.

Эта тенденция усиливается парадоксом, получившим название prevalence-induced concept change²⁸²⁹: чем реже что-то случается, тем чаще мы это обнаруживаем. Еще не так давно мы связывали «агрессию» только с явной физической или словесной угрозой и нападением; но чем более мирным, одомашненным и открытым к сотрудничеству становится общество (см. главу 2), чем реже проявляется объективная, «натуральная» агрессия, тем чаще мы примеряем ярлык «агрессия» к более мягким случаям. Здесь мы сталкиваемся с печально известным феноменом crying wolf: кто всё время вопит «Волк!», даже если его и в помине нет, тот не дождется помощи, когда Изегрим и вправду оскалит зубы. Не следует злоупотреблять словами, имеющими большой моральный вес, потому что, слишком часто заимствуя побудительную силу этих слов, мы в конечном счете лишаем их этой силы.

Возникает противоречивая динамика: с одной стороны, требования к нашей морали возрастают, а с ними повышается и нетерпимость к оскорбительным выходкам; с другой стороны, мы видим возмутительно вольное обращение с нравственными понятиями и толпу эмоционально незрелых «снежинок», которым лучше взять себя в руки, чем постоянно оскорбляться и таять от малейшего соприкосновения.

Трудно провести границу между тем, что можно говорить, а что нельзя. Конечно, было бы неплохо упразднить дискриминацию, включив дискриминационные выражения в индекс запрещенных слов, которым не место в приличном обществе. К сожалению, это вряд ли сработает, если не изменится наше поведение и образ мыслей, наделяющие эти выражения дискриминационным смыслом и эмоциональной силой. Стоит нам заменить проблемный термин новым, кажущимся на первых порах беспроблемным — например, говорить «человек с миграционным опытом» вместо «иностранец», — как очень скоро новый термин приобретает тот же уничижительный оттенок, который он призван был устранить. Такая языковая реформа чисто косметическая и напоминает скорее бег по кругу за эвфемизмами³⁰.

Семантика многих слов изначально оскорбительна, скабрёзна или бесчеловечна. «Жид», «педик», «калека», «тупица», «доходяга», «бродяга» или «м….» — всё это безнадежно пейоративная лексика. В моем детстве еще было в ходу слово «негр». Хорошо, что теперь уже не так. Попытки лингвистов его реабилитировать, указывая на то, что niger означает просто «черный», никого не переубедили. Слово idiotes у греков означало «частное лицо»³¹, и тем не менее большинство людей, охотно использующих в речи слово на букву «н», вероятно, покоробило бы, если бы их называли идиотами в этой нейтральной форме. Не этимология определяет сегодняшнее значение слов.

Несомненно, можно считать прогрессом то, что для людей с темным цветом кожи больше нет прозвища — если не считать благонамеренного и вполне прогрессивного неологизма BIPOC³². А как быть со случаями, когда безобразные, уничижительные или человеконенавистнические слова просто произносятся? Должны ли юные фанаты рэпа проборматывать соответствующие пассажи? Как быть с «Унесенными ветром» или «Джанго освобожденным», где без конца говорится о «неграх» и т. д.?

Философы любят проводить различие между употреблением и упоминанием слова. В слове «Сатурн» шесть букв, но у планеты Сатурн никаких букв нет, потому что она состоит из водорода и гелия, а не из букв. В первом случае слово упоминается, во втором — употребляется. Возможно ли произносить оскорбительные слова, не употребляя их? Не переступаем ли мы иной раз грань между употреблением и упоминанием?

Как символические животные³³ мы, люди, обладаем способностью наделять всё в этом мире смыслом. Иногда этот смысл негативный, и некоторые негативные значения настолько усиливаются, что превращаются в табу. Табу — профанные кузены сакрального; хотя это и не грозные бо- жественные запреты, они несут в себе ту же семантику неприкасаемости. В США вместо табуированного «ниггер» теперь употребляется только эвфемизм — «слово на букву Н». Когда недавно в New York Times вышла статья, в которой (чернокожий) лингвист из Колумбийского университета прослеживает исторические корни этого табу, редакция сочла необходимым сопроводить ее еще одной публикацией, объясняющей, почему решила напечатать это проклятое слово без цензуры³⁴.

Но такие табу непредсказуемы. Вместо того чтобы обезвредить возмутительное выражение, они могут придать ему новую мощь и еще больше усилить его эмоциональное воздействие. Каждый знает, что есть огромная разница между тем, употребляем ли мы слово на букву «н» или обличаем его, предупреждая: «Ты не должен говорить „ниггер“», — хотя для того, чтобы сделать такое заявление, само злосчастное слово неизбежно приходится произносить. С моральной точки зрения, последнее вполне безобидно, а первое — недопустимо³⁵. Что еще? Фраза «Не следует употреблять „слово на букву Н“» неверна, потому что избегать следует не эвфемизма, а самого слова. 

Сыр-бор вокруг «слова на букву Н» — яркий пример противоречивой символической стратегии вокистов, спешащих утвердить социальную справедливость посредством лингвистических интервенций. Собственно идея преодолеть отчуждение, которое несут в себе заведомо обесчеловечивающие понятия, похвальна и плодотворна. Но как относиться к тому, что такой знаменитый белый человек, как американский певец и автор песен Джон Мейер, в печально известном интервью 2010 года, говоря о своем музыкальном сближении с афроамериканским сообществом, указывает и на неизбежную дистанцию, которая проявляется в том, что человек, которому ни разу не отказывали в столике в ресторане, никогда не получит «n***** pass», то есть привилегию, предоставляемую исключительно белому, употреблять слово, зарезервированное только для черного сообщества?³⁶³⁷

Жизнь, как говаривал доктор Ян Малкольм в «Парке Юрского периода», берет свое, и вот уже следующее поколение отличает явно расистское слово на букву «н» с раскатистым «р» в конце от пикантно-фамильярного nigga, которым кокетливо бравируют в дружеском кругу. И маргинальные сообщества состоят уже не из пассивных жертв, а из независимых творческих личностей, умеющих «экспроприировать» уничижительные слова и тем самым лишать их пейоративного оттенка. Так, например, в crip community люди с ограниченными возможностями иронично и с достоинством именуют себя cripple (калеками).

Многие проблемы в верхней части вокистского списка обоснованы и важны: дискриминация женщин и иммигрантов, людей с ограниченными возможностями или живущих за чертой бедности возмутительна и недопустима. Современные общества обязаны сделать всё, чтобы в один прекрасный день эти проблемы остались в прошлом. И в то же время моральные приоритеты борцов за социальную справедливость порой вызывают недоумение. <…>³⁸

То, что моральные приоритеты «проснувшихся» порой трудно понять, не проблема исключительно вокистов. Такова специфика всех политических движений и партий. В США сердечно-сосудистные заболевания и рак ежегодно убивают 500 000 человек; болезни почек уносят жизни 50 000 — и ни одна партия, газета или группа активистов не говорит о них с той степенью озабоченности, которую можно было бы ожидать ввиду столь ошеломляющих цифр³⁹. Это объясняется общей патологией политической полемики. Партии и общественные движения остро реагируют не на то, что объективно важно и насущно, а на то, что может привлечь на их сторону неопределившихся избирателей или выставить в дурном свете противников. «Cпорные вопросы»⁴⁰ почти сплошь и рядом если и не абсолютно неважны, то сравнительно неважны. Почечная недостаточность — серьезная болезнь, это трагический, но никем не оспариваемый факт, именно поэтому он неинтересен: он не дает никакого преимущества над политическим оппонентом. Этим обусловлен также сдвиг политического дискурса в сторону символической культуры. Вот почему, когда в учебном плане частной Дальтонской школы на Манхэттене творчество Сервантеса заменили критической расовой теорией (Critical Race Theory), это тут же стало резонансной политической темой, хотя к жизни подавляющего большинства людей никакого отношения не имело⁴¹.

Благодарим издательство Ad Marginem за любезно предоставленный препринт.

spectate — tg — youtube

---

Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:

---

1. https://astralcodexten.substack.com/p/the-rise-and-fall-of-online-culture
2. Интерсекциональность подразумевает, что разные формы дискриминации (гендерная, расовая, этническая, классовая, возрастная и проч.) не существуют отдельно, а составляют единую систему угнетения.
3. Crenshaw (1989).
4. Ср.: «Какова твоя цель философии? — Показать мухе выход из мухоловки». См.: Виттгенштейн Л. Философские исследования. § 309 // Философские работы (часть I). М.: Гнозис, 1994. С. 186.
5. Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика просвещения. С. 253.
6. Frank (2004).
7. https://www.washingtonpost.com/climate-environment/interactive/2021/bird-names-racism-audubon/
8. Al-Gharbi (2024).
9. Turchin (2013).
10. Bright (2023).
11. Support our troops — «Поддержи наши войска», патриотический лозунг, который используется во время военных конфликтов с участием армии США. Remembrance poppy — Маковый День, в который поминают всех солдат Британского содружества, погибших в войнах с участием Великобритании; отмечается ежегодно 11 ноября, его символом стал красный мак. Unrechtsstaat — уничижительное именование неправового государства. В частности, так в ФРГ обозначали нацистский режим.
12. Taiwo (2022), 6ff.
13. Tucholsky (1928 [1975]).
14. Taiwo (2022).
15. https://www.nytimes.com/2021/05/13/ opinion/this-is-how-wokeness-ends. html?searchResultPosition=3
16. https://www.bloomberg.com/opinion/ articles/2021–09-19/woke-movement-is-global- and-america-should-be-mostly-proud
17. Time’s Up («Время вышло») — новый флешмоб, цель которого в том, чтобы остановить сексуальные домогательства к женщинам.
18. Ramaswamy (2021); https://spectrejournal. com/whats-new-about-woke-racial-capitalism- and-what-isnt/
19.  https://nymag.com/news/features/46170/
20. Имеется в виду благотворительный вечер, организованный в 1970 году актрисой Фелицией Монтеалегре, женой Бернстайна. «Черные пантеры» — афроамериканская леворадикальная организация, ставившая своей целью защиту гражданских прав чернокожего населения. Возникла в Калифорнии в 1966 году.
21. https://www.youtube.com/ watch?v=aFh08JEKDYk
22. Nagle (2017).
23. https://www.theatlantic.com/international/ archive/2021/03/krug-carrillo-dolezal-social- munchausen-syndrome/618289/
24. Haslam (2016).
25. Haidt & Lukianoff (2018).
26. https://theline.substack.com/p/joseph- heath-woke-tactics-are-as.
27. Ср.: «Только такая свобода и заслуживает названия свободы, когда мы можем совершенно свободно стремиться к достижению того, что считаем для себя благом, и стремиться теми путями, какие признаем за лучшие, — с тем только ограничением, чтобы наши действия не лишали других людей их блага или не препятствовали бы другим людям в их стремлениях к его достижению». (Милль. О свободе. С. 23.)
28. Этот феномен выявили в серии экспериментов гарвардские ученые Дэвид Левари и Даниэль Гильберт в 2018 году. Суть феномена в том, что если наш мозг настроен искать какую-то проблему, то в ситуации, когда эта проблема начинает встречаться редко или совсем исчезает, он всё равно продолжает усиленно искать и находит ее признаки в том, в чем на самом деле их нет. Этим объясняется, в частности, почему в наше время стало так легко оскорбиться или кого-нибудь оскорбить.
29. Levari et al. (2018).
30. https://stevenpinker.com/files/pinker/ files/1994_04_03_newyorktimes.pdf
31. Имелся в виду гражданин, живущий в отрыве от общественной жизни полиса. — Примеч. ред.
32. BIPOC (black, indigenous, and people of color)—акроним, подчеркивающий историческое угнетение чернокожих, цветных и коренных народов. Появился в 2013 году.
33. Согласно философии неокантианца Эрнста Кассирера, человек представляет собой символическое животное (animal symbolicum), поскольку его отличает от всего живого, прежде всего, не разум, а способность к символизации. — Примеч. ред.
34. https://www.nytimes.com/2021/04/30/ opinion/john-mcwhorter-n-word-unsayable. html; https://www.nytimes.com/2021/04/30/ opinion/times-opinion-mcwhorter-essay.  html; https://www.theatlantic.com/ideas/ archive/2022/02/logical-end-language- policing/621500/.
35. https://3quarksdaily. com/3quarksdaily/2021/05/do-mention-it.html
36. В интервью журналу Playboy в марте 2010 года Джон Мейер признался, что у него нет ни hood pass, негласного пропуска в кварталы черных, куда белым вход запрещен, ни nigger pass — тоже негласного разрешения белому человеку употреблять в речи слово «ниггер». За это слово Мейеру пришлось публично извиняться.
37. https://web.archive.org/web/20100212110232/ http://www.playboy.com/articles/john-mayer- playboy-interview/index.html?page=2
38. Фрагмент текста удален во избежание нарушения законодательства РФ.
39. https://fakenous.net/?p=225
40. Heath (2021).
41. https://www.vanityfair.com/news/2021/04/ inside-the-antiracism-tug-of-war-at-an-elite- nyc-private-school