Винкельман А. Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту. — Москва: Издательство АСТ, 2025.
Если бы Фридрих встретил Ульриха, того самого «человека без свойств», поднимаясь на австрийскую гору, он едва ли заговорил с ним. У человека же должны быть свойства, должна быть личность, должен быть, в конце концов, долг. Не может быть так, думал бы Фридрих, что «никто никому ничего не должен»1.
Еще меньше энтузиазма испытал бы Фридрих при знакомстве с москвичом Глебом. Глебу двадцать четыре года, он куратор выставок современного искусства — того самого, где понятие о «прекрасном» больше не играет никакой роли. Хотя дело опять же не в том, что Фридриху очень важны кантовские категории «прекрасного» и «возвышенного». Скорее не подружились бы они потому, что Глеб категорически отрицает чувство долга. Не так давно Глеб выступил респондентом в социологическом опросе о том, что для человека XXI века значат отношения и любовь. «Я считаю, что нет такого понятия, как “долг”. Само слово это какое-то обременяющее. Оно тяжелое. И чаще всего подразумевает нежелание делать то, что ты делаешь. Я не думаю про свои отношения в категориях “долга”. Для меня отношения — это выбор и какие-то договоренности»2.
Глеб не одинок в своих представлениях о том, что такое любовь и отношения. Идея, что свобода и любовь в отношениях — это выбор и согласие участников следовать удобным им правилам, пришла на смену так называемой контрактной теории брака. Всего лишь триста лет назад отношения строго регламентировались институтом брака. Например, в Европе брачные договоры регулировали не только обязанности супругов по отношению друг к другу при жизни (читаем у Канта, что брак — «взаимное использование одним человеком половых органов и половой способности другого»3), но даже и после смерти. Например, если бы вдова была замечена в романтической связи, то ее непременно бы лишили «вдовьей пенсии».
Неудивительно, что в какой-то момент на фоне многочисленных свобод и перспектив реализации собственного Я идея брака, а главное, долга по отношению друг к другу перестала казаться притягательной очень многим людям. Действительно, как можно свободно пожелать взять на себя ответственность за другого человека и исполнять долг (который предполагает постоянное и непоколебимое решение), когда все так быстро меняется, кажется текучим и ненадежным, хотя порой и иллюзорно обнадеживающим. Может быть, эта не-должность и есть та свобода, за которую мы боролись?
Ведь лозунг «Никто никому ничего не должен» на первый взгляд выглядит революционно-освободительным — если нет долга, то любить намного легче? Нужно только договориться о приятных для участников отношений правилах, «проработать свои травмы», понять, что ты хочешь от жизни, и найти денег на регулярную терапию. Кажется, так и рассудил Глеб. Но чем больше общественных дискуссий, чем больше книг о том, как выжить в этом «приятном» и «недолжном» мире появляется вокруг, тем сильнее порыв спросить: а от чего мы все же отказываемся?
* * *
Кант определил долг как «необходимость [совершения] поступка из уважения к закону»4. Любить ближнего, соответственно, — значит «охотно исполнять по отношению к нему всякий долг»5. Только неужели долг можно исполнять охотно?
Само слово «долг» в том смысле, в каком о нем говорит Кант, встречается нам как минимум в двух измерениях: в моральном и «общественном». Долг второго, общественного типа Кант особенно не обсуждает; для него в немецком есть отдельное слово (хотя на русский оно тоже переводится как долг) Schuld. В повседневной речи Schuld еще обозначает вину и ответственность. Этот долг из той области, где мы пользуемся кредитными картами, соблюдаем правила дорожного движения, подписываем рабочие контракты и разбираемся со слишком громкими соседями, что мешают спать. Другой тип долга, самый важный для Канта, обозначается словом Pflicht. Он отсылает нас к измерению, где кредитные карты уже не работают, — к морали.
За два этих измерения, говорит Кант, ответственны и две разные «познавательные способности»: рассудок и разум; это значит, что два этих «долга» мы на самом деле воспринимаем по-разному. Рассудок — это способность формулировать «правила». Все рассудочные предложения выражают причинно-следственные связи и, как говорит Кант, имеют «гипотетическую форму»: если так, то сяк. Например, если я нарушу закон гражданского права, за этим последует определенное наказание в соответствии с составом правонарушения. Эти правила мы придумали сами, сами же им и следуем. Кроме того, рассудок может разоблачать правила, которые есть в самой природе: например, именно рассудок замечает и формулирует законы природы. То, что рассудок связан с правилами, видно и в повседневном языке. Так, мы называем человека «рассудительным», если он следует правилам.
Рассудок — это способность, данная человеку от природы. Однако от природы нам даны еще и потребности — или, как их называет Кант, «склонности». «Зависимость способности желания от ощущений называется склонность, и склонность, следовательно, всегда указывает на потребность»6. Иначе говоря, человек все время что-то хочет, и с этим все время что-то нужно делать. Именно гипотетическая формула рассудка (если так, то сяк) помогает человеку со своими склонностями и потребностями разобраться.
Впрочем, если бы у человека от природы не было ничего, кроме склонностей да рассудка, он был бы подобен хомячку, бегающему по кругу: потребность — гипотетическая формула рассудка и так далее. Прервать эту монотонную гонку, организовать наши склонности и изобретенные рассудком правила может разум как способность к принципам. Кант называет ее природной особенностью человека. Рассудительность, таким образом, следует отличать от разумности. Например, рассудительный человек не будет нарушать правила, потому что он знает, что если он «не впишется» в какое-то одно правило, то ему придется иметь дело со всей системой правил сразу. Повернул не там, где положено, — система предложит штраф. Оспариваешь — воюешь со всей системой. По сути, быть рассудительным (пользоваться рассудком как способностью) означает лишь то, что мы реагируем на что-то или поступаем определенным образом, пользуясь способностью, которая всего на один шаг превосходит инстинктивную; рассудок — это своего рода мыслительный инстинкт. Вижу А — значит Б. Только инстинкт реагирует на внешние (природные) импульсы словно бы точечно, а рассудок отвечает реакцией на что-то уже структурированное или над-природное и может делать это на более абстрактном уровне.
Но то, что делает разум (формулирует принцип), еще выше рассудка. Принцип всегда шире, чем правило. Любая система правил всегда подчинена какому-то принципу. Например, есть разные конституции или системы дорожного движения. Но в основаниях каждой лежит общий принцип, который объединяет и регулирует. Или же есть принцип, лежащий в основе изменения массы тела (нужно потреблять меньше, чем тратишь). Я могу выбрать любую диету (систему правил), и то, почему я выбираю именно такую, а не другую, — это вопрос вкуса. Важно тут только то, что если эти правила не подчинены принципу, то ничего не получится. Кроме того, в принципе всегда есть момент целеполагания и мотивации. Поэтому Кант определяет форму принципа не как гипотетическую (если так, то сяк), а как категорическую: вот так!
Определить, что мы имеем дело с принципом, можно не только по форме, хотя так проще всего. Если в рассуждении дальше подняться уже некуда, то, скорее всего, мы добрались до принципа. Можно сказать, что принцип — это метапозиция и конечная (главная) мотивация нашего поступка. Даже естественный язык нам это опять подсказывает: «Это принципиальный человек» — значит, у него есть что-то, что полностью определяет все его частные действия. У такого человека не изменится мотивация, в какой бы фактической системе правил и норм он ни оказался. Он не съест лишнего даже в гостиничном завтраке, не соврет, если обещал, не изменит партнеру, даже если представилась удобная возможность. Именно способность к формулированию принципов, согласно Канту, дает нам возможность подняться над своей уникальной, а на самом деле эгоистической перспективой и увидеть себя как человека вообще — как того, кто не утопает в частностях и правилах, а ведом принципом. Парадоксальным образом именно это — что есть и вышеупомянутая способность к долгу — в конечном счете делает человека уникальным, то есть личностью. Ведь даже если принцип всеобщий, то это именно человек его самостоятельно постулирует, следует ему и тем самым последовательно определяет свою биографию.
* * *
Итак, способность к принципу и долгу — это то, что Кант называл бы разумностью, то есть высшим проявлением собственно человеческого. Если я следую долгу, то я могу своим решением подчинить волю так, чтобы ничто во внешнем мире — и даже моя собственная природа — не могло отклонить ее от заданного курса. Этот курс возможен и в любви. По Канту, любовь определяется не эмоциями и их выражением, а твердым и непоколебимым удерживанием определенной позиции (принципа) по отношению к любимому человеку.
Такая позиция позволяет говорить о любви и отношениях не только как о романтическом приключении, но и с этических позиций. Тогда опыт и сознание любви становится тем, что определяет твою биографию. И напротив: из перспективы этой позиции в отношениях, где «никто-ничего-никому-не-должен», «открытость» и «легкость» лишь продается под видом любви к себе и уважения пространства другого, хотя на деле происходит ровно обратное.
Ведь тут, настаивал бы Кант, нет любви, а только симпатия. Кроме того, во многом благодаря разуму человек, как правило, все же замечает, что его собеседника больше интересуют природные особенности (склонности, свойства, вкусы), а к ним, по Канту, нельзя испытывать уважения, они могут быть приятны или неприятны. А то, что нам приятно или неприятно, очень быстро меняется.
Другое дело, когда в тебе видят человека, то есть не только твои особенности, но и то, что ты «пользуешься собственным умом»7. Ведь уважение мы испытываем за то, что человек может сознательно и целенаправленно определять свой жизненный путь, пусть иногда даже вопреки своим преходящим желаниям и потенциальным удовольствиям.
Отсюда еще одно важное следствие: долг не есть что-то, что нависает над нами извне. Долг как раз потому, что он происходит от разума, есть не внешнее принуждение, а внутреннее состояние. Поэтому любовь — не эмоция, а решение: «Любовь должна мыслиться как максима благоволения (практическая), имеющая своим следствием благодеяние»8.
В практическом отношении это, во-первых, значит, что мы признаем за другим человеком способность по собственному решению покидать определенный причинно-следственный ряд, то есть иметь свою систему мотиваций и ценностей. Другой человек может считать что-то неприемлемым или, напротив, важным и определяющим решения, и из уважения и чувства долга мы ни в коем случае не будем пытаться это изменить. Во-вторых, мы готовы сделать цель или мотивацию другого человека так же и своей, то есть разделить ее. Пройти вместе какую-то часть жизненного пути, разделить его, несмотря на внутренние склонности и внешние события. Только в этом случае выполняется главная гуманистическая редакция кантовского категорического императива: никогда не относиться к другому только как к средству, но всегда еще и как к цели. Если я вижу в другом человеке цель, я готова строить с ним отношения, учитывая его мотивации, то есть причины и основания его поступков.
* * *
Для Глеба «долг» — обременяющее и тяжелое понятие. Ему больше нравится слово «выбор». Но что именно он имеет в виду? По всей видимости, Глеб не особенно различает «вкусы/склонности» и «мотивации». Так всегда случается, если «выбор» предпочитают долгу. Тебе нравился Линч, эспрессо, джаз? Отлично — вот и родственная душа. Но ведь никакое это не совпадение ценностей, а только симпатия к склонностям.
Тогда выбор чего, собственно, происходит? Человек — это совокупность его склонностей? Линч, эспрессо, джаз — еще ничего не сказано о ценности; значит, и о субъекте отношений пока ничего не известно. Взаимность тут бесконечно иллюзорна, хотя и привлекательна своей непосредственностью и обещанием скорого счастья.
Любовь в этическом смысле, таким образом, начинается вовсе не тогда, когда говорят об искусстве и пьют кофе. Скорее с уяснения того, какое у человека целеполагание. Узнать это не так трудно, как представляется. Конечно, кажется, что принцип своих поступков очень сложно сообщить другому. Почему те большие решения жизни были приняты так, а не иначе? Ведь долг и принципы не находятся в мире, на них нельзя показать пальцем. Однако даже если нельзя ухватить словами сам принцип, то всегда можно показать, что из него последовало. Если же принципа нет совсем, остается только заключить, что «человек без свойств» пришел на свидание.
Идея, впрочем, не в том, чтобы сказать, что чтение Канта дает метод, чтобы увидеть, кто перед тобой и как с ним быть, а только в том, чтобы показать, что тема долга и любви связана с темой субъектности, а она — с разумом. Тогда получается, что, если мы всерьез говорим, что никто никому ничего не должен, это означает не свободу, а то, что в отношениях просто никого нет.
Любовь и уважение (долг), говорит Кант, неразрывны: «Когда речь идет о законах долга (а не о законах природы), и именно во внешних взаимоотношениях людей, то мы рассматриваем себя в некоем моральном (умопостигаемом) мире, в котором по аналогии с физическим миром связь разумных существ (на Земле) между собой вызывается притяжением и отталкиванием. Принцип взаимной любви учит постоянно сближаться между собой; принцип уважения, которое они обязаны оказывать друг другу, держаться в отдалении друг от друга, и если бы одна из этих великих нравственных сил ослабла, то <…> (аморальное) ничто с разверстой пастью как каплю воды проглотило бы все царство (моральных) существ»9.
Прав Глеб только в том, что иногда все это непросто. Мы не можем изменить склонности, но можем найти такой принцип, который их организует правильным для нас образом. Все детские травмы, неудачный романтический опыт — все это под силу организовать разуму, как только он признает, что не хочет больше быть господином Никто в стране Нигде, а хочет, чтобы жизнь двигалась вперед согласно большому выбору, чтобы мир становился больше, яснее и наполненным тем разумным порядком, который только и может внести в него человек.
Благодарим издательство АСТ и проект «Лёд» за любезно предоставленный препринт.
spectate — tg — youtube
Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:
- Главный герой романа Роберта Музиля «Человек без свойств» (1921–1942).
- Аронсон П. «Никто никому ничего не должен»: как устроена «свободная любовь» в современном мире // InLiberty. 27:44. URL: https://www.youtube.com/watch?v=iubQoi-g5Fs
- Кант И. Метафизика нравов // Собр. соч. в 8 т. Т. 4. С. 304.
- Кант И. Основоположения метафизики нравов (1785) // Собр. соч. в 8 т. Т. 4. С. 169–170.
- Кант И. Критика практического разума // Собр. соч. в 8 т. Т. 4. С. 473.
- Кант И. Основоположения метафизики нравов (1785) // Собр. соч. в 8 т. Т. 4. С. 186.
- Кант И. Ответ на вопрос: что такое просвещение? (1784) // Собр. соч. в 8 т. Т. 8. С. 25.
- Кант И. Критика практического разума // Собр. соч. в 8 т. Т. 4. С. 495.
- Кант И. Метафизика нравов // Собр. соч. в 8 т. Т. 4. С. 494.
