Поллен Г. Волга. Русское путешествие. Избранные главы. — М. Ад Маргинем Пресс, 2025
Нерелеватность опыта
Самый удобный способ добраться из Тулы в Москву — на поезде. На экспрессе или «Ласточке» чуть больше чем за два часа прибываешь из холмистой провинции в центр федеральной столицы. Уже несколько лет я еженедельно перемещаюсь между двумя городами, и путь неизменно проходит над Окой. Поезд переезжает ее по относительно новому мосту (недавно даже построили его дублер). Холмистая местность Тульской области за пару километров до реки спускается в долину с анахронично пасторальными полями и далее, уже в Московской области, так и тянется. Зеленый пейзаж убаюкивает — вот-вот закроешь глаза и очутишься в задорной мультивселенной Сомова/Пушкина/Карамзина — но не засыпаешь: за окном мелькнули каменные колонны брошенного железнодорожного моста. Ни путей, ни колеи в земле — ничего, что свидетельствовало бы о том, что когда-то там ходили поезда.
Европейская философия, чьи разбитые корабли мы наблюдаем на берегу современности, дала привычку к определенной продолжительности времени и связанности эпох. Отказываясь от самой идеи разорванности времен, сознание, выученное марксово-гегельянской традицией, продлевает прошлое в день настоящий, даже если они не связаны. Но о непрерывности времен можно было бы утверждать, если бы предметы быта и производства использовались бы и по сей день — если бы все еще пользовались старым каменным мостом через Оку.
О несовместимости времен писал в эссе «Оскудение опыта» Вальтер Беньямин: после Первой мировой войны и появления новой индустрии, приведшей к ней, нельзя больше передавать опыт — как минимум потому, что промышленное производство делает его для каждого поколения неповторимым (а значит непередаваемым), как максимум потому, что он ужасающ. Прошлое — в прошлом, только и остается, что припоминать его. Индустриальный капитализм ХХ века разметал уютную старину, в которой в каждый предмет быта вкладывалась надежда на завтра и вера в ближнего. Капитал ищет прибыли здесь и сейчас, он — воплощение современности, посреди которого — оголенная, внеконтекстуальная жизнь человека.
История как непрерывность быта стала рекламным сторителлингом: какая работа о прошлом не написана как увлекательный нон-фикшн или рассказ, который можно ловко вспомнить за беседой? В общем-то это неплохо: дорогого стоит чувство туриста по римским развалинам или брошенным помещичьим усадьбам. Они свидетельствуют, что времена все-таки кончаются, и мы не всегда наследуем им. Туризм потому достойная форма капиталистического образа жизни — она признает, что современность не извечна и подглядывает за ширму маркетинга и потребления, чтобы одним глазком увидеть древнюю фреску.
Вниз, по Волге
В такой ситуации наступившей антиистории Гейр Поллен, преподаватель норвежского, много лет живший в России, собирает путевые/краеведческие заметки о волжских городах — от Углича до Самары — в одноименном сборнике «Волга. Русское путешествие». Александр Дюма, размышляющий о судьбе царевича Дмитрия; алкогольные магнаты, от наследия которых осталось только название марки американской водки; монахи-колонизаторы под Ярославлем, видевшие чудеса; Владимир Ленин и Велимир Хлебников, чьи биографии перекрестились в Казани. Все когда-то давно встретились на берегах Волги.
Поллен не претендует на большее, чем перечисление фактов. В своих географически-исторических путешествиях он этим и ограничивается, и для того, кто знаком с русской/поволжской историей, нового не найдется. Приученный к временному размаху повествования о прошлом читатель наверняка разочаруется рассказом норвежца-туриста — он лишен связанности событий, патетики национального мифа. Впрочем, автору не обязательно претендовать на масштаб, а может быть, ему, масштабу, и вовсе стоит затеряться в неприметной локальности. Но почему большая история распылятся в краеведение? Поллен — гуманитарий, но он не задается (вполне сознательно) любыми универсальными вопросами, однако мы позволим себе ответить на него самостоятельно.
История как наука в ее школьно-официальном виде формируется в XIX веке — веке не только надежды на европейский универсализм, но и на централизацию капиталов и производства. Промышленный, или товарный, капитализм набирает обороты поначалу в Англии, затем во Франции и Германии, а потом приходит в весь метропольный мир. Появившиеся бюрократические аппараты, потеснившие абсолютную власть монарха (ради утверждения которой они, впрочем, и учреждались), создали ранее невиданный mundus universalis, для поддержания которого нужны законы и истории, которые бы формировали лояльность граждан/подданных к этим законам. Общественная мысль XIX века во многом формируется в вопросах о государстве как проявлении или угнетении mundus universalis.
Во второй половине XX века западные капиталы открывают для себя Юго-Восточную Азию — и децентрализуют свои производства в Китае, Корее и Японии. Началось то, что вскоре назовут глобализацией — стандартизация не только производств и торговых цепочек по всему земному шару, но и образов жизни. Национальные бюрократии, некогда контролировавшие концерны и корпорации в своих юрисдикциях, начали терять контроль над ними, и вслед за утерей контроля над капиталом идет и утеря контроля над нарративами. Историй стало куда больше, чем могли подумать евро-американские капиталы, когда в мировую систему включились азиатские, латиноамериканские и другие регионы. Пользуясь марксовой терминологией, можно сказать, что mundus universalis из надстройки стал базисом: в своих торгово-производственных основах общества разных уголков Земли все меньше отличаются друг от друга, тогда как в своих проявлениях ищут инаковости.
История – это способ бытования материальности во времени, погруженной в контекст человеческой жизни, в ауру прошлого и будущего. И если материальность не прикована к человеку умениями ее преобразовывать и ныне локализована в производствах и цифровых сервисах, то новую историю — не story или history — можно отыскать, вновь придя к отправной точке материальности — к природе.
Бесцельно бродить по ландшафту
Когда температура на Жигулевских горах в Самарской области приближается к 35 градусам, подъем на Монастырскую гору по пологому подъему становится не меньше, чем геракловым испытанием. Облака скользят по тупым вершинам. Я взобрался на самый верх и присел на бревно на опушке будто бы оливковой рощи — на смотровой площадке пожилая женщина рассказывает дочери, как была на этом же месте в молодости, а еще ниже тянется Ширяево, по правой стороне которого пластается Волга. Видно, как ленивые туристы бредут к пирсу, а по воде носятся оранжевые «Метеоры». Жарко, грудь изнутри покалывает, футболка вымокла от пота, роща помогает условно — сама изнывает от духоты. Хорошо!
В романтической традиции природа — это испытание духа и закалка воли. Герою необходимо ее преодолеть, чтобы возвыситься или пасть. Робинзон Крузо — собирательный образ путешественника-колонизатора — сумел на своем острове покорить лес, воду и камень. Сегодня уже как много десятилетий природа покорена, а на случай ее бунта вроде наводнения или землетрясения созданы службы спасения. В освоенном мире природа включена как туристический объект при помощи инфраструктуры и медиа в расширенный ареал обитания горожанина-современника. Но в отличие от крепостей, домов-музеев и других культурных объектов природа лишена установленных значений, а ее истории раз от раза новы. То, что увижу и почувствую на вершине Монастырской горы я, зависит только от моего культурного бэкграунда и чуткости к пейзажу; музей же всегда задает точку зрения.
Природный туризм не подразумевает поиска точки зрения как таковой. Оставаясь подчеркнуто современным, он приводит к доисторическому сознанию. На заре времен не было культуры и оголенность существования пугала, но по прошествии столетий кое-что, часто вопреки обстоятельствам, удалось накопить — и вновь обретенная доисторичность не пугает, а утешает: все было и все будет.
В этом смысле отыскивать барку сокровищ на дне реки незачем. Она вернулась в материю, погруженная в ил, ставшая домом водорослям и моллюскам, прибежищем щук и окуней. Социальный мир вложен в мир вещный, в мир сухой древесины и брызжущей нефти, в мир слежавшегося угля и торфяных отложений. Материя возвращается в свой дом. Сможет ли человек вернуться или возвести новый?
Николай Канунников — независимый исследователь, экономический историк.
spectate — tg — youtube
Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:
