Издательство «Носорог» (при участии проекта «несовременник») открыло предзаказ на книгу Джузеппе Унгаретти «Веселье крушений» — главный сборник итальянского поэта в переводе Петра Епифанова.
Джузеппе Унгаретти (1888–1970) — один из крупнейших поэтов ХХ века, реформатор итальянского стиха. В юности бунтарь, враг всякой иерархии, а в зрелости фигура глубочайше противоречивая: карьерист и оппортунист, в молодости сотрудничавший с режимом ради личного успеха, — писал стихи, где не было места героической пропаганде, зато были хрупкость, боль и пристальное внимание к внутреннему миру. В «Веселье крушений» вошли произведения 1914–1919 годов — от довоенной лирики до фронтового цикла, который становится свидетельством встречи человека с самим собой.
Петр Епифанов ответил на вопросы о философских истоках поэтики Унгаретти, об этических парадоксах его биографии и о том, как эволюционировало его творчество на протяжении пути. Публикуем ответы переводчика со стихотворениями из готовящейся книги.
СТРАНСТВИЕ
Ложбина Одинокого Дерева, 16 августа 1916 г.
В засаде
в этих кишках
развалин
я часы за часами
волочил
свой скелет
затёртый в грязи
как подошва
или как репейное
семя
Унгаретти
человече мýки
довольно с тебя и иллюзии
чтобы не пасть духом
Луч прожектора
с той стороны
образует море в тумане
В предисловии вы упоминаете, что Унгаретти посещал лекции Бергсона и что его творчество стало «поэтическим откликом» на размышления философа о времени. Можете ли вы рассказать, в чем влияние автора книги «Длительность и одновременность» проявляется в стихах сборника?
Некоторые возможные примеры поэтического преломления мысли Бергсона я указываю в комментариях к ряду стихотворений сборника «Веселье крушений». Имеется целый ряд статей европейских литературоведов, посвященных бергсоновским мотвам у Унгаретти. При этом я не хочу сказать, что Унгаретти поэтически «иллюстрировал» те или иные положения Бергсона. Несомненно, что у Бергсона поэт нашел то, что отвечало его какому-то очень раннему — детскому, юношескому — опыту, тем или иным его интуициям, потому что его всегда волновало отношение человека и времени, переживание человеком своей смертности. Но ходы его мысли и воображения, возникавшие при этом ассоциации могли быть весьма своеобразны. Мы знаем, что Афанасий Фет был увлеченным читателем и, более того, переводчиком Шопенгауэра. Но легко ли отыскать следы этого интереса и этой работы в его стихах? А они там бесспорно есть.
МИРОЗДАНИЕ
Деветаки, 24 августа 1916 г.
Море
сотворило меня
гробом
прохлады
Вы известны как переводчик Симоны Вейль — мыслительницы с непоколебимой пацифистской позицией. Не возникало ли у вас трудностей при работе с Унгаретти, чья военная биография и сотрудничество с режимом выглядят столь далекими от вейлевского идеала?
Трудностей не возникало; более того, я находил переклички между Вейль и Унгаретти, которые пару раз отмечал в комментариях к ее «Тетрадям». Стихов его она, скорее всего, не читала. (Симона дважды путешествовала по Италии в предвоенные годы, но в ее записках и письмах оттуда ничего не говорится об интересе к современной итальянской поэзии. Она была поглощена тремя вещами: великим прежним искусством Италии — от средних веков до барокко, ее пейзажами и жизнью ее простого народа.) Я считаю Унгаретти, как бы он себя ни вёл порой в быту и политике, настоящим поэтом — то есть тем, кто говорит не от своего обыденного, бытового «я». Все известные мне поэты, на которых в 1920‑е и 1930‑е гг. повлиял Унгаретти, находились в духовной оппозиции к фашизму, и это, конечно, не случайность, а раскрытие какого-то глубинного содержания его поэзии, абсолютно чуждого любому тоталитаризму.
Относительно пацифизма Симоны Вейль следует внести уточнение: она стояла на пацифистских позициях лишь два года своей жизни — с 1937 по начало 1939-го, и не принципиально, а скорее ситуативно: успев увидеть в Испании совсем немного, она, тем не менее, вернулась оттуда потрясенной. После увиденного и услышанного Симона больше не желала республиканцам победы, желая лишь одного — чтобы всё это прекратилось. Плюс к этому, ненавидя французский милитаризм и французский империализм, она говорила: «Мне легче было бы переносить несправедливости, оказываемые моей родине, чем видеть несправедливости, которые творит она». Помня о несправедливостях Версальского мира, она отчасти извиняла германский реваншизм. Отрезвил ее захват Гитлером Чехословакии, и впоследствии она отзывалась о своем пацифизме как о тяжелой, почти преступной ошибке.
Будучи в Италии, Симона легко заводила знакомства и дружеские отношения с активными сторонниками и даже функционерами режима: она просто любила людей, а особенно — людей ярких, страстных, людей мужества, сильного поступка, к какому бы лагерю они ни принадлежали. В одном письме она пишет: «Я знаю, что такой-то, приди его друзья ко власти во Франции, сгноит меня на дне какой-нибудь соляной шахты…», и однако этот человек продолжает вызывать у нее симпатию и живой интерес. Я легко могу представить себе ее дружбу с Унгаретти и интерес к его стихам как к отражению определенного опыта.
В ЭТОТ ВЕЧЕР
Верса, 22 мая 1916 г.
Перила ветерка
в этот вечер опора
моей печали
В «Веселье крушений» вошли произведения Унгаретти 1914–1919 годов: сборник подводит итог первого этапа творческого пути поэта. Что приходит на смену в его зрелой поэзии? Может ли русскоязычный читатель, прочитав эту книгу, составить цельное представление об авторе, или же поэтика Унгаретти кардинально меняется на последующих этапах творчества?
Военная поэзия Унгаретти дает о нем лишь частичное представление, хотя широкому читателю (итальянскому, европейскому) она известна больше всей остальной.
Уже в последних текстах «Веселья крушений» видно, что Унгаретти сильно меняется. На смену предельно сжатым, почти «телеграфным», стихам 1916–1918 гг. в 1919-ом приходят монологи, развернутые «высказывания» в духе Сен-Жона Перса, которого он тогда переводил.
Я — ЛИШЬ ТВОРЕНЬЕ
Ложбина под Вершиной 4, 5 августа 1916 г.
Как этот камень
на Сан Микеле
настолько холодный
настолько твёрдый
настолько высушенный
настолько полностью
обездушенный
Как этот камень
таков мой плач
незримый
Смерть
отбывают
живя
Центральной межвоенной книгой Унгаретти стал сборник «Чувство времени» (1933). На поэтов Италии того времени произвел сильное впечатление именно этот сборник. Молодые поэты-герметики считали его одним из базовых камней своего поэтического метода. Здесь Унгаретти, проведший детство и молодость в Египте, потом во Франции, потом на войне, уже сорокалетний, впервые по-настоящему обживает Италию как мир трехтысячелетней культурной традиции, частью которой он отныне себя осознает. В это время он становится римским жителем, и Рим, как античный, так особенно Рим Микеланджело, Рим маньеризма и барокко начинает отчетливо звучать в его стихах. Появляются мифологические темы и образы, слышны отзвуки Данте и, особенно, Петрарки. Происходит частичное возвращение к традиционному метру. Изменения видны и на графическом уровне: Унгаретти теперь использует знаки препинания, каждая строка начинается с прописной буквы. В 1920‑е гг. он всё больше занимается переводами: его авторы — это, в частности, Шекспир (сонеты) и Гонгора. Находится место даже для переводов с русского (Есенин 1918–1919 гг.). С одной стороны эта эволюция отвечала общей тенденции развития итальянской художественной культуры, где после формальных поисков 1910‑х гг. происходит т. н. «возвращение к порядку» (название, впрочем, обманчивое: при этом нет никакого регресса, ничего подобного вульгарному сталинскому «классицизму» Италия не знала). С другой, она оправдана самой жизнью поэта.
ВЕСЕЛЬЕ КРУШЕНИЙ
Верса, 14 февраля 1917 г.
И тут же снова пускается
в странствие
будто
в кораблекрушении
выживший
морской волк
Интересно отметить, что военные стихи в переизданиях 1920‑х,1930‑х и 1940‑х гг. постоянно редактируются, при этом сам тип поэтического высказывания сохраняется, они становятся еще более сжатыми и минималистичными, чем были изначально. Таким образом, сосуществуют и развиваются одновременно как бы две поэтики: новая (для простоты назовем ее «барочной») и прежняя (назовем ее «окопной»).
БДЕНИЕ
Вершина Четыре, 23 декабря 1915 г.
Ночь напролёт
лёжа бок о бок
с убитым
товарищем
с его оскаленным
ртом
обращённым к полной луне
с судорогой
его рук
проникавшей
в моё молчанье
я письма писал
наполненные любовью
Я никогда не был
так крепко
привязан к жизни
Петр Епифанов — переводчик философского наследия Симоны Вейль, поэзии и прозы итальянского Возрождения, барокко, XIX и XX веков.
Благодарим издательство «Носорог» за любезно предоставленный препринт.
spectate — tg — youtube
Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:
