Кель М. Р. Ресентимент. — М.: Горизонталь, 2026.
Книга Кель, развивая подходы Ницше и Фрейда и работая на стыке ряда дисциплин и оптик, пытается ответить на вопрос, почему мы застреваем в обидах. Публикуем краткую расшифровку презентации книги, которая состоялась петербургском книжном магазине «Порядок слов» — со вступительным словом главного редактора Лизаветы Богдановской и последующими комментариями участников презентации, среди которых: Андрей Котков, участник редакции издательства «Горизонталь», независимый исследователь, основатель и ведущий ридинг-клуба им. марка фишера, Карина Левитина — социолог, Борис Копица— лакановский психоаналитик и философ, Елена Костылева— психоаналитик и философ.
Мария Рита Кель — автор книги «Время и собака», посвященной современным депрессиям, — в новой работе обращается к еще одному характерному для модерности комплексу аффектов — ресентименту.
Как возникает ресентимент и чем эта реакция чревата для субъекта? Это далеко не просто «обида», и проявления его не ограничиваются личными переживаниями индивида. Кель анализирует ресентимент как социальный феномен, препарируя его репрезентации в художественной литературе (например, у Шекспира и Достоевского) и политической жизни. Автор старается разобраться, каким образом субъект может избежать пассивной — и зачастую такой затягивающей — позиции ресентимента, в которой он хронически не осознает ответственности за собственные действия.
Лизавета: Добрый вечер! Рада приветствовать каждого пришедшего. Меня зовут Лизавета Богдановская. Я главный редактор издательства «Горизонталь». Cегодня представляю книгу, которая пытается объяснить, почему мы застряли в мире, где каждый второй пост в соцсетях — это жалоба. Где мы годами помним старые ссоры, но не можем сделать шаг вперед. Мы называем это обидой, злопамятностью или «токсичностью». Но у этого состояния есть точное имя — ресентимент.
Кажется, что мир сошел с ума от ресентимента. Мы видим его везде. В политике. (Тут лучше обойтись без уточнений.) В культуре отмены, когда мы не даем человеку права на ошибку и сразу клеймим его навсегда. В личной жизни, где мы десятилетиями пережевываем обиды вместо того, чтобы строить новое.
Автор книги — бразильский психоаналитик Мария Рита Кель. Она — не просто теоретик, но один из ведущих психоаналитиков Бразилии, автор бестселлера о депрессии «Время и собака», который был переведен и издан нами несколько лет назад. Кель утверждает: ресентимент — это не просто эмоция. Это защитный механизм, добровольное рабство, при котором мы выбираем быть жертвой, только чтобы не брать на себя ответственность за свою жизнь.
В первой части автор показывает, как работает этот яд внутри нас. Мы думаем, что нас обидели. На самом деле мы сами отказываемся от своего желания, трусим, а потом ищем виноватого, чтобы не чувствовать себя неудачниками. Это то, что Фрейд называл «нравственной трусостью». Затем она разбирает литературные примеры, чтобы мы увидели себя со стороны: это и трагедия Ричарда III, и муки Раскольникова.
И наконец, самая острая часть — политика ресентимента. Почему общества, где есть социальное неравенство, но декларируется равенство, рождают толпы обиженных? Как это привело к росту популизма и авторитарных лидеров в мире? В книге есть специальная глава про современную Бразилию, но эти выводы применимы ко всем странам, переживающим кризис идентичности.
Знаю на собственном примере: ресентимент — это наркотик. Он дает нам сладкое чувство правоты, но лишает силы и свободы. Кель предлагает не просто диагноз, а направление исцеления. Она опирается на Спинозу и Ницше и доказывает: единственный выход из этой ямы — это раскаяние. Не в смысле «бить себя в грудь», а в смысле признать свою роль в собственных неудачах. Благодаря этой книге, вы, возможно, наконец-то простите… не других, а себя.
Предоставляю слово моим коллегам.
Андрей: Во-первых, хочется поздравить издательство «Горизонталь» с продолжением работы после паузы. Рад быть его участником. Что касается самой книги: долгое время мы, как и страны Латинской Америки, оставались на периферии глобальных политико-экономических дискурсов, сформированных восточноевропейским опытом и его сегодняшними последствиями. Однако сейчас мы не просто втянуты в ту же повестку, но и оказались в эпицентре громких скандалов и острых дебатов — на равных с другими участниками мирового процесса.
И вот это включение в общий политический процесс, как показано в книге, демонстрирует, что в тоталитарных системах ресентимент невозможен. И в холодной войне ресентимент тоже был невозможен. Я не думаю, что и в ЮАР, когда страна находилась под санкциями всего мира, был возможен ресентимент. Не думаю, что в Аргентине или в Бразилии во времена правых диктатур, или в других странах Азии и Америки во времена левых диктатур, ресентимент был возможен. В этом плане я абсолютно согласен с авторкой книги. И поэтому мне кажется, что процесс демократической трансформации и связанный с ним ресентимент очень важно проследить — хотя бы на опыте других стран.
Второе, что мне кажется важным: эта книга написана с левых позиций, и меня очень радует, что она не сводит весь разговор к однобокой критике капитализма. Это не очередная книга в жанре «капитализм — это зло». И это потрясающе. Мне очень близко, что книга не сводит всё к простой оппозиции «ужасные капиталисты-угнетатели и мы, страдающие». Не говорит, что нам нужно солидаризироваться, чтобы пойти играть в футбол в защиту угнетенных. К счастью, этого нет.
И поэтому она становится обращением не только к правым — там всё понятно, но и к левым. Книга критически осмысляет провалы левого движения. Она показывает, что мы, левые, тоже погрязли в ресентименте. И наш дискурс, подобно правому, находится в этом возобновлении памяти, которое производит ресентимент. А это очень ценная оптика.
Работа Марии Риты Кель позволяет левому дискурсу не останавливаться на надоевших всем разговорах о капитализме, патриархате, колониализме, но идти куда-то дальше. Уходить от злоупотребления памятью. Мне очень понравился этот момент — про злоупотребление памятью и необходимость уйти от этого, чтобы продвинуться к самоактивизации. Наверное, пока это все, что я хочу сказать. Спасибо.
Елена: Спасибо. А интересно, куда дальше-то все-таки идти? Можно ли как-то обозначить эту перспективу?
Андрей: А вот про то, возможно ли это «дальше», — это момент, который мне не понравился. Да, в книге нет призывов: «давайте соберёмся в клубе, пожарим сосиски, посмотрим на соседей и друзей». Но при этом есть намётки о том, что нужна коллективная работа над памятью, нужна и иная коллективная работа. Мне кажется, это просто болезнь всех, кто пишет книги про социальную теорию. Выход в этот тупик.
Лизавета: Здесь важно все-таки отметить, что Мария Рита Кель — практикующий лакановский психоаналитик, и она скорее ставит диагноз обществу, чем предлагает альтернативу. И главная цель книги — дать эту ретроспекцию. Авторка говорит, что освободительному движению неплохо было бы посмотреть на себя со стороны и примерить на себя новый взгляд. Иными словами, левому движению свойственны те же сложности, что и людям противоположных взглядов.
Лена: Да, спасибо. Боря, может быть, вы готовы продолжить?
Борис: Я хотел бы начать с того, что это замечательная книга. Я очень рад, что она вышла на русском языке, я получил огромное удовольствие, ознакомившись с текстом. Почему разговор о ресентименте важен? Несмотря на то, что Мария Рита Кель пишет о ресентименте как о повседневно употребимом понятии, мне кажется, что в России это не так. Да, оно периодически звучит в высказываниях политологов, причастных к европейской культуре, которой наследует авторка. Но в широком употреблении его нет.
Кель ведёт разговор о бразильском наследии и постоянно обращается к двум основным авторам — Фрейду и Ницше. Будучи лакановским аналитиком, она использует Лакана как конструкцию, которая ведёт нас именно к Фрейду. Но слово «ресентимент» предлагает Ницше. Это концепт, описывающий аффективное откладывание мстительного чувства — того, что на самом деле заботит всех нас. Может показаться, что мы не причастны к ресентименту, что мы являемся моральными субъектами, но именно этот аспект высвечивает Ницше. Когда он говорит о морали, он имеет в виду ресентимент.
Есть затруднение на уровне употребления этого слова. И именно эту сложность высвечивает авторка текста. Она не утверждает, что ресентимент — это нечто однозначное, что можно легко идентифицировать в другом. Читая книгу, мы понимаем, что ресентиментальная расположенность относится ко всем нам. Что нам делать? По крайней мере, прочитать эту книгу, чтобы получить первичные координаты в отношении этого понятия и его функционирования. Авторка проводит нетривиальное различие на примерах западных демократических обществ. Функционирование этого понятия связано с тем, что идеалистическое представление о равенстве становится идеалом, которому мы пытаемся соответствовать.
И я рад, что Мария Рита Кель обращается к работе Ницше. Она оговаривается, что ресентимент не является клиническим концептом и не собирается использовать его в клинике. Однако то, что она из этого извлекает, — это ресурс публичного высказывания, возможность внести это понятие в общественное обсуждение. Так или иначе, появление этой книги на нашем горизонте проясняет очень многое. Если мы не пользуемся понятием ресентимента, мы не понимаем, что происходит с нами сейчас. Мы не можем определить место того, кого считаем ресентиментальным субъектом, и утрачиваем своё собственное место, не понимая, в чём обнаруживается наша собственная ресентиментальность.
Психоаналитическая оптика помогает Марии Рите Кель продвинуться на этом пути и расставить акценты в классическом лакановском духе. Принципиальный момент для меня — это соположение между Бразилией и Россией. Лакан часто делает так: он предлагает взять отрывок книги, заменить одно слово на другое и прочитать по-новому. Эту операцию можно произвести и с этой книгой. Мы можем легко вставить слово «Россия» на место тех абзацев, где звучит слово «Бразилия», и получить актуальное представление о нашей действительности. Это не будет ответом на все вопросы, но расставит первичные акценты при приближении к этому положению вещей.
Конечно, как благородные субъекты мы могли бы сказать, что никак не относимся к тому, как ресентиментальная политика завлекает нас в это обсуждение. Но это противопоставление гораздо более двусмысленно, чем может показаться на первый взгляд. Могу пока что на этом ограничиться и ответить на какой-то вопрос по книге.
Лизавета: У меня есть вопрос. Прозвучало, что лакановский психоаналитик не работает с чувством ресентимента. Я правильно услышала? Мне казалось, что лакановский психоанализ как раз для этой работы и создан. Возможно, это моя фантазия — я ведь сама являюсь анализантом.
Борис: Да, это, конечно, забавное противопоставление. Лакановский анализ действительно создан для работы с тем, что связано с ресентиментом, и я с этим полностью согласен. Но в клинике мы не определяем нечто как ресентимент — мы не называем этот пласт действительности ресентиментом. Тем более что Ницше не был аналитиком, он был социальным мыслителем, критиком, философом, который позволяет нам оперировать этим понятием в публичном дискурсе, в отличие от клиники. Разумеется, анализант может отметить свою ресентиментальность по отношению к чему-то, и аналитик легко с ним согласится, потому что это общая черта — та, которая должна быть определена самим субъектом. Должна быть проведена работа. И в этом смысле хорошо, что появляется книга Марии Риты Кель и позволяет нам расставить акценты на этом пути.
Елена: Честно говоря, по ресентименту есть специалисты-философы, поэтому я не берусь о нём серьёзно рассуждать, но поддержать беседу хочется. Ресентимент — это мораль рабов. В противовес морали господ, она уничтожает. Поэтому здесь речь идет не столько о сообществе, сколько об угнетенных людях. Господ не так много, в основном все — рабы. Поэтому, как Боря отметил, это про нас, про наше общее чувство.
Я, пожалуй, хочу украсить нашу презентацию цитатой из Макса Шеллера, который писал о русской литературе в 1913 году: «Ни одна литература так не переполнена ресентиментом, как молодая русская литература. Книги Достоевского, Гоголя, Толстого просто кишат героями, заряженными ресентиментом. Такое положение вещей — следствие многовекового угнетения народа самодержавием и невозможности из-за отсутствия парламента и свободной печати дать выход чувствам, возникающим под давлением авторитета». Это звучит почти как насмешка из «свободной Европы» перед Первой мировой: «Вы, русские, просто себе парламент не придумали — и не было бы ресентимента». Я думаю, что в этом смысле Ницше смотрел глубже.
При чтении книги авторки мне показалось, что важно отличать философскую работу с понятием от психоаналитической. Мария Рита Кель — для нас, философов, не работает с этим понятием, использует его слишком прикладным способом. Она не смотрит его историю, как должен делать любой магистр, начинающий писать про Ницше или про Достоевского. То есть она не глубоко его разбирает, а просто использует. Как художник использует краски — и это нормально. То есть она скорее работает с социальным явлением, которое может так называться, а не с самим ницшевским термином. Она просто видит явление — как Кляйн когда-то увидела зависть и стала её внедрять в психоанализ в качестве объекта для анализа в клинике. Помимо прочего, для Кель составляет отдельную задачу различение ресентимента и зависти, ревности, меланхолии. Также показываются интересные общие моменты. В этом смысле Мария Рита Кель действует в важном направлении, позволяя нам прощупать эту тему.
Тем более что Бразилия в данном случае превращается в некоторое будущее России. Она описывает ситуацию, в которой нам придётся оказаться или в которой мы уже находимся. С одной стороны, мы уже можем зарегистрировать ресентимент на уровне актуальных событий. С другой — на уровне нашего к нему отношения, задержки реакции ввиду условий, мешающих нам говорить. Это именно то, с чем сталкиваются люди в Бразилии начиная с 80‑х годов: узурпация власти, диктатура, политические преследования, люди, которых по ночам выкрадывают из домов. Понятно, что это сходно с нашими историческими параллелями. Однако чтобы на территории России прозвучало психоаналитическое высказывание подобного рода — такого, к сожалению, нет.
Стоит отметить, что сама Мария Рита Кель относится к группе психоаналитиков-активистов, которые занимаются этой проблемой, работают с людьми, пережившими насилие, и участвуют в общественной кампании по перераспределению культурной памяти, производя символические акты, чтобы преломить ситуацию.
Карина, может быть, вы теперь как социологиня, антропологиня и как читательница поделитесь впечатлениями?
Карина: Спасибо большое, что позвали. Очень рада, что книжку издали. У меня сложные впечатления сложились, если честно. С одной стороны, мне было очень интересно читать, потому что мои академические интересы лежат в области исследований аффектов. Я написала магистерскую диссертацию про расставание в романтических отношениях, поэтому эта тема мне очень близка. Действительно, концепт ресентимента отлично подходит для исследования этих полей. Можно делать много семинаров. С другой стороны, у меня за время работы сложилась профдеформация. Я прочитала очень много книг про критику постмодерности и от них устала. И эта книга одна из них, она называет главным бичом современности — ресентимент.
Предположим, ресентимент — это плохо. И мы, исследователи, находимся в метапозиции по отношению к нему. Но можем ли мы отделить себя от ресентимента? Я, например, считаю себя очень ресентиментным субъектом. Я живу с этим аффектом и ничего не могу с этим поделать. Поэтому мне хочется сказать что-то в защиту ресентимента. В этой книге ресентимент описан исключительно в негативном ключе, и ничего хорошего про него не сказано. А мне кажется, что о нём можно сказать и что-то хорошее. Ресентимент, например, это прекрасная почва для письма. Я обожаю Эдуарда Лимонова. Он идеальный пример такого письма.
Также у меня с подругами есть проект «Брошенка стадис». Несколько лет назад мы запустили гугл-форму, уже сами про неё забыли, она живёт отдельную от нас жизнь. Я завершила своё исследование брейкапов, мои подруги перешли к другим проектам, а нам всё пишут. Я постоянно с кем-то знакомлюсь, а мне говорят: «О, “Брошенка стадис”, читал». Это самостоятельная жизнь ресентиментного письма. Мы запустили — и оно само живёт. Некоторые тексты, которые там появляются, иногда высокохудожественные. То есть однозначно говорить, что ресентимент — это трусость и такое письмо — искусство второго сорта, — мне кажется, нельзя.
Мне очень понравилось, что отметил Андрей по поводу связки между ресентиментом и демократическими обществами. Возвращаясь к моим полям: трансформации романтической и сексуальной жизни — это тоже демократизация. И у нас здесь полно ресентимента, потому что мы все равные и никто никому ничего не должен. Если бы мы были в патриархате, то не было бы ресентимента? Интересно подумать над этим. Действительно, позиция белого пальто при ресентименте — это самое неприятное, то, что раздражает. У левого движения с этим большие проблемы. И я, готовясь к этому спичу, долго думала, как бы не скатиться в риторику «новая этика всё испортила». Но иногда хочется что-нибудь такое выдать.
Лена: Так, прежде чем мы переведём окончательный ресентимент на половой вопрос, я предлагаю ещё немного остаться в космосе психоанализа.
Борис: Я скорее останусь на позиции, что есть некоторый концепт под названием ресентимент, который схватывает то, что происходит с нами, но не является ни в коей мере продвигающим нас на пути освобождения от него. То есть мы регистрируем его на разных уровнях, на уровне политического сообщества, на уровне субъективной механики, допустим, разложенной в психологических терминах. Специфические лакановские аппараты используются бразильской авторкой для этого. Мне ее анализ показался достаточно убедительным. То есть ресентимент в данном случае предстаёт основной чертой субъективного переживания. Для которого существует некоторая обида, которая нанесена субъекту, но с которой он справиться не может. И это заставляет его переходить в модус мстительности. То есть некоторые субъекты могут за собой заметить мстительность, некоторые не могут. Так или иначе, если мы занимаем аналитическую позицию, на которую претендует Мария Рита Кель, мы можем оперировать этим понятием и видеть, что механика современного субъекта действительно завязана на обиде, мстительности, некоторых невозможностях презентировать себя в рамках каких-то установленных социальных или символических отношений, которые навязывают правила игры и затрудняют дополнительный ход рефлексии для того, чтобы переопределить ситуацию. Ну, собственно, текст Ницше, которым она оперирует, и призван эту дыру закрыть.
Лена: Андрей, может, вы хотите к нам вернуться?
Андрей: У меня не психоаналитические заметки, я на ваше поле вторгаться не буду. У нас есть опыт, о котором мы можем говорить уже сейчас. Это опыт трансформации 90‑х годов. О ресентименте в этом ключе, мне кажется, гораздо полезнее говорить, потому что это стало точкой отсчёта для определённых ресентиментальных политических действий и состояний. Условная демократия привела к тому самому ресентименту, который мы сейчас переживаем. Мне кажется, об этом стоит говорить и обращать внимание на трансформационные микромоменты, потому что каждый год происходило что-то, что меняло ситуацию.
И я хочу поддержать Каринин тейк о позитивной роли ресентимента. Как писать текст, если у тебя нет доли ресентимента? Я не знаю. В академических текстах мы пытаемся надеть маску, сказав: «Мы здоровые субъекты, мы правильно смотрим на мир». Но как работать с художественными текстами? Как написать роман, если у тебя нет ресентимента? Если ты не можешь укрыться в свой панцирь и бормотать что-то оттуда — никак, мне кажется.
Поэтому, мне кажется, ресентимент — это подпитывающая сила, костёр, на котором можно что-то построить. Важно это признать. Другое дело, как оставаться в рамках, чтобы этот костёр грел, чтобы не осталось после него пожарища. Но это уже другой вопрос. Ответов нет, я думаю.
Лена: А, кстати, если вернутся в русло психоанализа, ресентимент — это либидо или мортидо?
Борис: Я не думаю, что тут есть прямая зависимость. Тем более что в голове у меня крутится другой бразильский психоаналитик — Габриэль Тупинамба, книжка которого не так давно вышла в России. В частности, один из замечательных тезисов, который он предлагает в отношении психоаналитической теории, называя её утешением психоаналитиков. То есть именно это является функцией психоаналитической теории. На самом деле, аналитик в клинике не может руководствоваться в полной степени теми изысками, которые нам представляет публичная среда. Если аналитик целиком ресентиментный, я думаю, что любой пациент за 2–3 сессии, ну 4 максимум, как бы это почувствует. Конечно, аналитик должен в первую очередь представлять себя как ресентиментного субъекта и не ожидать от другого чего-то иного. С одной стороны, для трезвости, чтобы не идеализировать друг друга — и себя, и пациента. С другой стороны, на чистом ресентименте это просто обмен гадостями. В целом, так далеко не уедешь. Что-то ещё всё-таки нужно. Но у всех разное. Ничего навязывать нельзя.
Так или иначе, авторка проводит работу по различению, и некоторые вещи она называет ресентиментальными, а некоторые вещи она запрещает называть ресентиментальными, несмотря на то, что они кажутся такими.
Лена: А какие именно, не припомнишь?
Борис: Это связано с протестами, активистскими движениями. Она предостерегает активистское движение от ресентимента, но пытается различить, какое движение будет правильным. Пытается разобраться, как нужно думать о ресентименте и не вставать на его рельсы.
Карина: А можно я тут немножко вклеюсь? У меня такая главная сложность с этой книгой. Как раз в конце, когда дело переходит непосредственно к самому понятному различению, о котором Боря сказал. Если там есть какая-то реальная политическая борьба, а не просто этот жест, что я злюсь и ничего не делаю, то там уже нет ресентимента. Но, блин, мне очень тяжело на самом деле сейчас, в 26‑м году, из России говорить про то, что такое борьба, а что такое трусость, что мы живём в такой ситуации, что мы не в 68‑м году, когда можно было бы булыжником… а сейчас всё немножко другое. Другие времена, другие условия. Получается, что как раз ресентимент — это вообще наше священное право, которое при диктатуре у нас не отнять.
Лизавета: Но Мария Рита Кель всё-таки предлагает прощупать, можно ли какие-то лазейки, о которых нам сейчас рассказали, расставить.
Благодарим издательство «Горизонталь» за любезно предоставленную расшифровку разговора о книге.
spectate — tg — youtube
Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:
