Моя. Чисто женский сборник. — Санкт-Петербург: Все свободны, 2026.
Nota bene к «дорогам свободы»
I
В символических пространствах нашей повседневности порог нового десятилетия жизни — штука нарочитая и оттого по-своему тревожная (если не сказать — предельно невротизированная). С каждой следующей цифрой впереди — всё более. Отчасти это связано с консервативными (неприлично устаревшими) инерциями толкования земного пути и его предполагаемых фаз. Отчасти — с общей мизантропией, царящей в воздухе кризисных эпох и атомизированных пространств. Отчасти — с враждебностью новых поколений, лишённых предыдущими как будущего, так и во многом настоящего, и потому [закономерно] настроенных в отношении своих предшественников весьма ресентиментно.
Увы, от причинно-следственной прозрачности всех этих обстоятельств нисколько не легче: в любом возрасте тоскливо соглашаться прочитывать себя в терминах распада. И особенно тоскливо — не сносив ещё своего аспирантского рюкзака. Разумеется, мир не обещал быть справедливым (да и никогда не умел). А из предыдущих поколений — особенно на постсоветском пространстве — пожалуй, лишь единицы оставили нам что-то, кроме собственной выученной покорности этим удручающим инерциям толкования возраста: энтропия, мол, есть энтропия, «земную жизнь пройдя до половины», et cetera, смирись и готовь сани летом. А заодно — и саван: чем раньше, тем лучше. Стоит ли уточнять, что всё это с особенной пронзительностью касается женщин (вернее, мифологии женского)?
Так, например, в день моего тридцатилетия, прямо поперёк рабочего дня, на меня буквально посыпались звонки из каких-то коммерческих клиник — с предложениями немедленно прибегнуть к пластической хирургии, омоложению и похудению: «Пора! — не унимались звонившие, вламываясь прямо на мои лекции по философии, — только сегодня для вас — скидка!» Спустя ещё четыре года, в день тридцать четвёртого дня рождения, я пришла на кафедру (где тогда работала доцентом) — весёлая и с общепринятыми дурацкими угощениями.
«Надеюсь, вы понимаете, дорогая М. Д., что женщин с таким возрастом уже не поздравляют. Так что не поздравляю вас», — с усмешечкой объявил мне начальник (старше меня на тридцать лет) и продолжил заниматься делами, так и не угостившись — и, видимо, гордясь своим неподражаемым остроумием. «Сорок лет — это как сорок дней — по сути, поворот к смерти, ни в коем случае не празднуй», — заверяла меня родная бабушка.
Что ж, вот и пришёл черёд тех, кого сегодня называют миллениалами, поглядывать в сторону Стикса. И хотя эта псевдосоциологическая терминология крайне мало что проясняет (и в целом, пожалуй, скорее вредна, чем полезна), кое-что она всё же позволяет заявить вполне ответственно.
Когда-то многие из нас намеревались (конечно, необоснованно амбициозно) стать местом своеобразного исторического слома в каналах, по которым шли токи старой власти. Проще говоря, нам чертовски хотелось оказаться точкой настоящего обрыва советской зашибленности, ветхих неврозов и обид, старого оцепенения, молчания, умолчания, равнодушия и холода; хотелось, чтобы хотя бы на нас уже наконец завершилось авторитарное воспитание, неявно токсичные режимы речи и поведения, отравляющие все пространства повседневности; чтобы через нас изжили себя нечувствительность к другому, незнание себя, натужные скабрёзности вместо юмора и многое-многое другое.
Короче говоря, мы всерьёз мечтали хоть в чём-то стать могилой дряхлого Левиафана.
Увы, сегодня вполне ясно: с большей частью этих задач мы ожидаемо не справились. И всё же как минимум одна из них по-прежнему кажется проваленной не до конца. Быть может, хотя бы перед инерцией разметки жизненного пути мы окажемся не столь бессильны и бесполезны?
II
Вообще к этой теме подступалось не одно поколение субъектных, свободолюбивых и храбрых женщин — писательниц, художниц, гражданских активисток, исследовательниц. И всё же окончательный консенсус по вопросу возраста на сегодняшний день если и найден, то в лучшем случае теоретически (да и то: как-то абстрактно, размыто).
При этом в психологическом смысле даже ему до сих пор не удалось стать общим местом: женщины юного поколения часто ревниво настаивают на сегрегации в своей возрастной группе, насмешливо отвергая саму возможность межпоколенческой солидарности, а у женщин старших поколений — даже самых проницательных — редко встретишь по-настоящему убедительные аргументы для эмансипации в отношениях с непреклонным Хроносом.
Так, о романе Симоны де Бовуар «Мандарины» я накануне своего 35-летия записала в личном telegram-канале:
Проблема блестящего романа Симоны де Бовуар «Мандарины» в том, что женщина любого возраста обречена чувствовать себя в нём как в сырой каменной пещере. С одной стороны, его едва ли можно по-настоящему распробовать до тридцати — во-первых, в экзистенциальном смысле, во-вторых, без достаточного знания по-литической истории и теории (которое обычно накапливается не раньше этого возраста). С другой стороны, после тридцати читать его совершенно невыносимо: в XX веке этот возраст безоговорочно переживался как «первая смерть» — считалось, что с тридцати до сорока женщина «умирает как женщина», а затем продолжает жить лишь призраком, собственным эхом. Смелый вызов де Бовуар состоит в том, что она пытается заглянуть за край этой «смерти» и понять, можно ли извлечь из жизни после неё хоть какую-то радость, привнести в неё смысл. Но отнюдь не в развенчании самого этого взгляда. Героиня романа, Анна Дюбрей, размышляет: «…я осуждена, меня подстерегает старость, и нет никакой возможности скрыться от неё; я уже замечаю её в глубине зеркала». Это созвучно страхам самой де Бовуар, артикулированным в её мемуарах. В уходящем году я в третий раз обратилась к «Мандаринам» (до этого я пыталась в двадцать два и двадцать восемь) и, конечно, на сей раз легко прошла все пороги, на которых пасовала прежде. Но с тех пор, как я вошла в этот текст, и теперь — спустя время после того, как я вышла по ту его сторону, тревожный запах жухлой листвы не покидает меня до такой степени, что, увидев краем глаза на сайте товаров для туризма раздел с непритязательной надписью «Осень женщины», я вдруг поймала себя на том, что похолодела.
Вот так, поддавшись доверительному тону, я и сама чуть было не приняла весьма сомнительную эстафету. К счастью, сегодня уже отчётливо видно: несмотря на всю ситуативную прогрессивность и самой де Бовуар, и женщин нескольких последующих поколений, — тревога их перед взрослением, как и вообще все наши представления и чувства, вполне исторична. А стало быть, отнюдь не непреодолима. Это означает, что важнейшая задача, ожидающая нашего прямого участия, — проложить тропы за пределы ветхой патриархальной хронофобии и на них сформировать эмансипаторные сценарии работы с темпоральностью: во всей её тактильности, во всём множестве захватывающих точек её преломления в констелляциях нашей распределённой телесности. Начнём с четырёх предварительных тезисов — в надежде на их продолжение в опытах дальнейших сотворчеств и акратической солидарности.
III
Тезис 1
Все мы хорошо помним: не считая классиков античности, один из самых первых (и ярких) голосов, выламывающихся из каноничного ряда в этом сюжете, — голос Юнга. Он был убеждён, что сорок лет не что иное, как первая точка подлинной автономии и аутентичности; момент, когда, при условии сознательных отношений с самими собой, мы и когнитивно, и эмпирически исчерпываем persona — этот плюс-минус автоматический паттерн, предъявляемый нам культурой в качестве ожидаемого образа нас. Пройдя его насквозь, мы не только успеваем приобрести чёткое, в полной мере «смонтированное» понимание всего узора демаркационных линий между этой внешней нам личностью и своей собственной, но и своего рода легитимное право отринуть её, уже не опасаясь подозрений в юношеском максимализме или экстравагантности. Словом, по Юнгу этот рубеж вообще первый участок, на котором мы преспокойно можем отбросить всё, что, вполне вероятно, вызывало в нас отвращение ещё задолго до того, как успело на практике осточертеть.
Не прекрасно ли это? Не этого ли так долго ждали многие из нас? Действительно, зная себя и все свои способы крепиться к миру (уже не только «апофатически», но и «катафатически»), обретаешь какую-то совершенно головокружительную свободу, о какой не мог и мечтать даже в тридцать, не то что в двадцать.
Чего я хочу, что из этого я могу (или ещё смогу); как устроена турбулентность «я — другой/другие»; чем автоматические скрипты в коммуникации отличаются от персонифицированной речи, которой стоит придавать экзистенциальное значение; как проходить бурные «пороги» с наименьшими потерями; как сберегать и распределять силы; как организовывать свою творческую работу сообразно текущему положению дел и содержащимся в нём возмож-ностям/невозможностям — всё это по-настоящему проясняется довольно долго. Куда дольше, чем хотелось бы. Часто — куда дольше, чем совместимо с безопасностью или даже жизнью. В этом смысле уж что-что, а соединительная ткань времени — последнее, что заслуживает пренебрежения.
Тезис 2
Из этого первого апологетического тезиса о взрослении напрямую следует второй. Он связан с невероятно пронзительным страхом, всё ещё активно тиражируемым современной культурой. Пожалуй, самое время с ним разобраться: перед чем он? из чего он сделан? и как работает? Часто, боясь возраста, мы в действительности опасаемся, что внезапно мир окажется доступен нам куда меньшим количеством способов, чем прежде. И что оставшиеся будут куда менее ценными, чем утраченные. Между тем эмпирика пути показывает: на деле всё обстоит ровно наоборот.
Во-первых, число способов, которыми мир вообще может быть нам доступен, обеспечивается далеко не только (и не столько) автоматизмами гормональной системы и подобными ей сугубо биохимическими порядками. Напротив, множество (куда более впечатляющих) доступов к миру открываются совершенно другими ключами. При этом их количество зависит отнюдь не от случайности или эссенциальных «пред-установленных пакетов возможностей», но исключительно от интенсивности нашей работы над собственными отношениями с миром. И от насыщенности наших маршрутов сквозь него.
Вполне подходящим примером здесь может служить, скажем, экзаменационная постановка в художественном учебном заведении: выпускной натюрморт на первом, третьем и десятом часу работы различаются более чем очевидным образом. Примерно так же различаются уровни детализации реальности, собственных обитаемых сред и отношений с ними в разные периоды жизни. Омываемые потоками текстов, идей, разговоров, снов, странствий, утрат, открытий, изумлений, сомнений, поисков и обретений, одиночеств, грёз, скорбей и пространств, встреч с произведениями искусства и уроками «житейской школы заслуженных пощёчин», каждый год мы усложняем чешую своих (отчасти всё ещё рептильных) корпореальностей, сенсибилизируя её всё точнее и точнее. То, что впервые очаровывает своей герметичной и загадочной полнотой, лишь постепенно подлинно открывается обретаемому мастерству. А ко времени зрелости — головокружительно лёгкой и насыщающей импровизации. Неважно, идёт ли речь о собственном творчестве или о проживании пространств и времён года.
Во-вторых, пресловутая «утрата» исход-ных, предустановленных доступов к миру протекает далеко не так линейно, односторонне, стремительно и неуклонно, как это принято описывать в каноничном нарративе о распаде. Действительно, сегодня многие из нас с удивлением обнаруживают себя в парадоксально более здоровом, активном и сильном состоянии физического тела, чем в годы студенчества, — изнурённые недоеданием, недосыпом, переработками и вредными привычками. Хотя, повторимся, даже не этот базовый, биохимический фрейм оказывается в итоге самым аутентичным, мощным и решающим для диапазона открытых нам опытов. Вот почему среди тех, кто долго и напряжённо работает над сложным орнаментом в местах своего соединения с миром, едва ли найдётся тот, кто в здравом уме с готовностью бы отказался от той части этого орнамента, на которую ушло пятнадцать-двадцать лет. Особенно в пользу сомнительного удовольствия снова оказаться в самом начале пути, учитывая его несметные уязвимости, невладение огромными объёмами важнейших (часто решающих) представлений о мире, а также все его зыбкие участки и весь тот град камней, который, увы, выпадает на долю юных — особенно в консервативных мирах. Я бы точно не согласилась.
Тезис 3
К счастью, названные доводы сегодня подтверждаются всё большим количеством нейробиологических исследований по всему миру. Общим для многих из них оказывается один небезынтересный тезис (простой, как всё гениальное): связи в мозге возникают тогда, когда мы его используем. И наоборот. Чем больше мы его используем, тем больше нейронных связей возникает; чем меньше — тем больше связей отмирает. Тот, кто учится, с каждым годом учится всё лучше и становится лучшей версией себя-ученика по мере продвижения не только в познании, но и в темпоральности жизненного пути.
Похоже, именно здесь следует искать объяснение одного парадокса, занимавшего меня с самого начала моего (довольно странного и петляющего) преподавательского пути: чем старше человек и чем опытнее он в познании, тем легче с ним работать, тем скорее он учится. Так, человек тридцати-сорока лет выучивает второй иностранный язык в десять раз быстрее и лучше, чем человек четырнадцати-семнадцати лет — первый. В самом деле, при соответствующем тонусе с каждым годом средств формировать нечто в качестве знания становится всё больше, а времени на это требуется меньше. Пожалуй, не слишком удивительно, что этот затейливый ларчик открывается также и с нейробиологической стороны. С неё же обретает новое (весьма небезынтересное) обоснование и приведённый выше взгляд Юнга (впрочем, также местами уже обнаруживавший чисто медицинскую оптику): полная зрелость не преддверие энтропии, но решительный вывих из неё в прямо противоположном направлении. Верно и обратное: без необходимых условий от последней не застрахована даже молодость.
Тезис 4. [От Бергсона]
Last but not least
Главная проблематичность возрастной метрики — в самой онтологии темпоральности. Вокруг вопроса о природе времени сломано немало копий — не только в решающем для этой темы XX веке. Механическое время аппаратов и машин давно перестало быть главной фигурой в способах концептуализации темпоральности. На самом деле это уже настолько общее место, что не вполне ясно, как вообще могла сохраниться эта модальность в такой всепроникающей для нашей повседневности теме, как возраст. Вряд ли кто-то сегодня всерьёз станет спорить с тем, что некоторые годы схлопываются в плоские и невыразительные элементы, по ценности едва ли превосходящие месяц. Напротив, есть месяцы (и даже дни), в своей экзистенциальной интенсивности огромные, как годы. Выражаясь иронически-афористично в духе поэзии школьной поры: сколько дней в твоей жизни не всегда показательнее того, сколько жизни в твоих днях. Подлинное время нашего пути — время его самотождественности в качестве такового, время его подлинного свершения, время, когда всё в нём совпадало с нашей действительной аутентичностью — и продолжало её, уточняя нас с каждым штрихом.
Исходя из этого, как вообще исчислить свой возраст? Более того, как исчислить его на разных участках своей биографии — весьма вариативных с точки зрения скорости его ветвления? Всем нам знакомы люди, не просто прежде-временно находящиеся в условно «старческом» возрасте или запоздало — в «юношеском»/«подростковом», но и часто парадоксально сочетающие эти модальности: одни — соединяют в себе лучшее от обеих, другие — худшее.
Кроме того, у всех нас навсегда свежи в памяти как дни и ночи, в которые мы разом прибавили десять лет, так и те, в которые мы вообще выпадали из логики этой сомнительной кривой. Вместе с тем все мы можем назвать годы/месяцы/недели, проведённые во внутреннем оцепенении или даже энтропии. Так почему мы по-прежнему выборочно доверяемся призракам Ньютона и их субстанциальной картине мира, ничему уже не релевантной? Почему продолжаем так некритично транслировать в языке инерции ушедших философий — с их мёртвым временем бюрократов и чиновников?
Бергсон был одним из первых, после кого это стало по-настоящему экстравагантно. С тех пор о нелинейном характере времени, о нетождественности времени-субстанции и времени-длительности, о подвижных и многомерных темпоральностях было сказано так много, что у призраков из картезианских шкафов едва ли есть шанс. Если, конечно, нам дорога подлин-ность нашей последовательности.
Вместо заключения
Таковы лишь четыре наиболее очевидных тезиса, определяющие лично моё намерение противостоять парадоксальной мифологии, весьма сомнительным образом хронографирующей наши пути. Особенно в тех краях, где твой возраст вечно какой-нибудь «не такой»: то слишком несолидный, то, наоборот, солидный чрезмерно. А порой и то и другое разом: там, где, с одной стороны, весь консервативный бюрократический порядок не оставляет молодости никаких шансов, атакуя и истощая её по всем фронтам, нередко одновременно процветает и совершенно гротескная мода на «молодость»/«юность», за пределами которых всё подряд провозглашается хламом и ветошью.
Последнее, разумеется, совершенно не удивительно в эпоху позднего капитализма и быстрой моды (которым так важно наделить сверхценностью именно мимолётно новое), однако, согласитесь, оно плохо бьётся с первым.
«Для нас вы всегда молодые!» — как-то на Восьмое марта написал о великих революционерках в своём telegram-канале один юный блогер-инфлюэнсер. Это простодушное понимание собственной юности как преимущества, с высоты которого он, имея большое и доброе сердце, так и быть, готов всё же пока не списывать в утиль выдающихся женщин старше пубертата, — красноречивое подтверждение того, насколько плачевно у нас обстоят дела с мифологией возраста. Особенно там, где на все [взаимоисключающие] виды эйджизма не напасёшься ни аргументации, ни нервных клеток. Пожалуй, куда лучше просто переехать их поперёк суровой эмпирикой. Начав, к примеру, с воодушевлённого приближения к своему великолепному акме. А продолжив насколько возможно деятельным, живым и солидарным созвучием ему на всех последующих участках пути.
Мария Рахманинова
Художница, исследовательница анархизма, переводчица, доктор философских наук. Автор книг «Власть и тело» (2020), «Филонов: путеводитель по чёрным тропинкам» (2022), «Анархизм и философия образования. Постсоветский опыт» (2025, составитель и редактор). Соосновательница и редакторка журнала Akrateia.
Благодарим издательство «Все свободны» за любезно предоставленный препринт.
spectate — tg — youtube
Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:
