Андрей Филатов. Квирные пуговки: от квир-идентичности к русскоязычной квир-поэзии

Андрей Филатов разбирает русскоязычную поэзию «второй волны» и пытается ответить на вопрос, что же делает литературу «квирной».

Внимание, 18+! В этом тексте цитируется и разбирается поэзия с использованием мата. Если для вас это неприемлемо, прочтите лучше другой текст Андрея Филатова — о фем-письме и языковом насилии (без мата).

Темной петербургской ночью раздается звонок. Беспокойный голос застает меня врасплох: «Андрей, в чем разница между квир и бисексуальностью?». С минуту я пристально вглядываюсь в звучащие линии вращающейся пластинки. Уже давно введенная в игру, вдруг она становится неразличимой. Беспокойный голос на другом конце в ожидании. 

Кажется, будто совсем недавно на русском языке была издана «Краткая квир-история искусства»1, автор которой, Алекс Пилчер2, предлагает рассматривать и скульптуры Карла Миллеса3, и фото-работы Ротими Фани-Кайоде4 как равноправные носители культурного маркера «квир». Другой любопытный пример — специальный проект BURO. и «Открытых»5, ориентирующий в русскоязычном квир-пространстве не вовлеченных в него читатель_ниц, где равным квир-весом наделены дрэг, бисексуальность и Сергей Параджанов. Более того, в предуведомлении к проекту «квир» и «ЛГБТ» скорее синонимичны, т.е. Б (бисексуальность) при таком подходе становится составляющей «квир»:

Робко, но верно в отечественном медиаполе все больше говорят о ЛГБТ даже несмотря на закон «о гей-пропаганде» и репрессии ЛГБТ-людей6.

«Андрей, в чем разница между квир и бисексуальностью?» — «Квир — зонтичный термин, объединяющий лесбиянок, геев, бисексуалов и трансгендеров, а, следовательно, бисексуальность можно рассматривать как простую составляющую квир». 

Такой ответ влечет за собой ряд вопросов и парадоксов: 

  1. почему в языке, который является системой, основанной в том числе на семантическом различии78, уже на протяжении двух десятилетий (в английском же — куда больше) сосуществуют абсолютные дублеты (ЛГБТ и квир, если они все же таковыми являются)? 
  2. если структура значения «квир» полностью совпадает со структурой значения «ЛГБТ», то как объясняется распространение аббревиатуры ЛГБТК, ЛГБТК+, ЛГБТКИАП+ (лесбиянки, геи, бисексуалы, трансгендерные люди, квир-персоны, интерсексуалы, асексуалы, пансексуалы и др.)9?

Вопросы повисают в воздухе, звук винилового проигрывателя все менее и менее значим. 

Слово «квир» заимствовано из английского языка гендерными исследовательницами и исследователями во второй половине 1990‑х — начале 2000‑х гг.10, что неминуемо заставляет обратиться к значению слова «queer» в английском языке (прежде всего, в американском его варианте). 

В порядке вещей начинать разговор о «queer» как о пейоративе11, взятом на вооружение американскими политическими активистами 80‑х гг. прошлого века. Примечательно, что в большинстве толковых словарей первое (основное) значение лексемы — «strange; odd»121314, что несколько усложняет предельно простую легенду о квир-идентичностях в англоязычном мире15. Здесь квир связывается прежде всего с выпадением за рамки распространенных представлений о норме; странностью; инаковостью. 

Обращение к целому ряду исследователь_ниц, работавших и работающих в русле квир-теории, лишь подтверждает вышеизложенное: 

<Квир> по определению есть всё, что конфликтует с нормальностью, установленным порядком, доминирующей <культурой> <…> не существует ничего конкретного, к чему бы отсылало это слово16.

Квир возникает как жест отмены самой парадигмы, в рамках которой возможно классифицировать людей по объекту и структуре их желания17.

В контексте первого определения может возникнуть вопрос о крайне размытой ситуационной обусловленности квира, под описание которого подходят любые контркультурные или авангардные акторы. Второе определение не только тематизирует квир в контексте сексуальности, но и возвращает к проблеме «квир vs. бисексуальность». На данном этапе представляется, что столкновение этих двух категорий можно переформулировать как «квир vs. (любая) сексуальность». 

«Андрей, в чем разница между квир и (би-)сексуальностью?» — «Квир — это возможность выпадения за рамки существующих классификаций сексуального желания».

Tomoko Kashiki, I Don’t Mind Getting Bitten as Long as It Won’t Itch, 2020

Квир как маркер идентичности заявляет о себе в контексте политической борьбы второй половины 1980‑х гг. в США. Квир-движению, эксплицитно противопоставленному либерационистским ЛГБТ-практикам, как и большинству политических движений, требовалось сконструировать новую идентичность, дающую возможность прежде не-гласным субъект_кам обрести голос18. Одним из наиболее значимых текстов того периода, реализующих стремление к экспликации уникальности квир-идентичности, можно считать манифест 1990 г. активистской организации «Queer Nation»1920:

Как я могу говорить вам. Как я могу убеждать вас, братья, сестры, что ваша жизнь в опасности <…> каждый день вы просыпаетесь живыми, в относительно неплохом настроении, как люди, способные действовать — вы совершаете акт неповиновения. Тот факт, что вы живые и действующие квиры, наделяет вас революционным потенциалом21.

До тех пор, пока я не смогу наслаждаться свободами передвижения и выражения собственной сексуальности в той же степени, как ими наслаждаются натуралы, действие их привилегии должны быть прекращено и передано мне и моим квир-сестрам и братьям.

Натуралы не передадут свои привелегии добровольно, поэтому их нужно вынудить сделать это. Их нужно довести до этого угрозами. Террором. Страх — мощнейшая мотивация. Никто не отдаст нам то, что мы заслуживаем. Права не даются, они берутся — и, если необходимо, берутся силой22.

Я зол. Я зол, потому что такими фразами, как «Вы заслуживаете смерти» и «СПИД — это лекарство», незнакомцы выносят мне смертельный приговор23.

Мы — армия любовников, потому именно мы знаем, что есть любовь, желание и вожделение. Мы их изобрели. Мы выходим из чулана лицом к открещивающемуся от нас обществу, лицом к карателям просто для того, чтобы любить друг друга! Каждый раз, когда мы ебемся, мы побеждаем24.

Сделаем же каждое пространство лесбийским и гейским. Каждую улицу — частью наших сексуальных территорий. Городом вожделения и последующего полного удовлетворения <…> Мы должны взглянуть на свои жизни и увидеть лучшее в них, увидеть, что есть квир и что есть гетеро, и избавиться от этой гетеро-шелухи! Не забывайте, как мало, действительно мало времени. И я хочу быть любовником каждой и каждого из вас. В следующем году все мы будем маршировать голыми25.

Уже на примере приведенных выше цитат видно, что подрывной квир-потенциал26 доводится до своего предела, что становится не только ключом к высвобождению коллективной политической агрессии, но и к пересборке этой коллективности. Противопоставление гетеронормативной культуре, которая маргинализирует акторов, не соответствующих актуальным в ее рамках представлениям о нормальности, а также негативное определение своей идентичности конструирует новую идентичность, одним из значимых аспектов которой становится необходимость перформативного27 артикулирования своей не-гетеросексуальности28 — смертоносного оружия в борьбе за привилегии и свободы. При этом носители новой коллективной идентичности считают необходимым противопоставить себя представителям ЛГБТ-сообщества:

Хорошо, да, «гей» — отличное слово <…>  но когда мы, лесбиянки и геи, просыпаемся утром, мы чувствуем злобу и отвращение, но никак не гейскость (от англ. «gay» веселый, радостный — прим. автора). Поэтому мы выбрали называться квирами. Это слово — способ напомнить самим себе, как мы воспринимаемся остальным миром. Это способ сказать себе, что мы не обязаны быть остроумными и очаровательными людьми, которые скрываются всю свою жизнь и занимают маргинальные позиции в этом мире натуралов. «Квир», в отличии от «гей», не означает «мужчина»29.

<…> это призыв сплотить ряды и забыть (временно) о наших индивидуальных различиях, потому что перед нами более коварный общий враг. Да, «квир» может быть грубым словом, но оно в не меньшей степени хитро подобранное ироничное оружие, которые мы можем вырвать из рук гомофоба и использовать против него30.

Очевидно, обращение к слову «queer» становится не просто возможностью уточнения значимого переживания своей самости, принципиально отличной по своему лексическому значению от беззаботной радости gay, но и политическим инструментом консолидации, обеспечивающим неразличение пола/гендера в рамках квир-сообщества. Различия внутри него снимаются, что позволяет реализовывать коллективные практики сопротивления в рамках единственной по-настоящему актуальной для данной ценностной рамки оппозиции — queer vs. straight (=non-queer).

Политическая необходимость обращения к «queer» как маркеру идентичности и уход от онтологического статуса квирности устанавливают прочную связь квир-индентичности с ситуативностью функциональных особенностей акторов в контексте освободительных практик. Под таким углом рассмотрения, квирность не обладает четко фиксированными признаками материальной действительности, что определяет квир как т.н. флюидную, или ситуативную, идентичность3132.

Возникновение квира происходит одновременно с поворотом к нарративному конструктивизму в исследованиях идентичности и с развитием антропоцентризма в лингвистике3334. В одной из ключевых своих статей, «Жизнь как нарратив», опубликованной в 1987 г., психолог Дж. Брунер отмечает, что не существует иных способов осмысления человеческого опыта, кроме нарративного. При этом нарративные рамки и мотивы оказываются заимствованы из культуры, предлагающей спектр возможностей и паттернов поведения — ситуативных моделей опыта35. Ситуативная обусловленность способа взаимодействия человека с окружающей действительностью отражается и в понимании идентичности, которая изменчива и фрагментарна3637. Следовательно, гендерная идентичность не может быть описана с денотативных позиций, или, перефразируя Дж. Батлер, квир-идентичность не может быть присвоена телом38.

«Андрей, в чем разница между квир и (би-)сексуальностью?» — «Допустим, квир — это тип осмысления собственной идентичности как ситуативно не-гетеронормативной, характеризующейся фрагментарностью и флюидностью, имеющей перформативную природу, неразрывно связанный со стремлением к открытию политических возможностей сопротивления элементам доминирующего культурного кода в контексте борьбы за привилегии».

Некогда беспокойное молчание на другом конце окончательно переплетается со звуками умирающей пластинки. Дым догорающего ладана вьется, обволакиваемый ночным воздухом. Именно воздух, напористо-игривый, пробуждает во мне давнюю страсть — как, по всей видимости, и в беспокойном голосе:

«Андрей, а как же квир-поэзия?»

Касаясь пуговок недорасстегнутой рубашки, вспоминаю прочитанное. Дмитрий Кузьмин39, один из немногих ныне живущих и умело функционирующих исследователей русскоязычной поэзии, традиционно начинает разговор об ЛГБТ- и квир-поэзии с Михаила Кузмина40, автора таких поэтических циклов, как «Александрийские песни» и «Форель разбивает лед». Кузмин действительно стал одним из наиболее заметных икон ЛГБТКИАП+ в истории русской литературы. Тем не менее, при таком подходе ускользает то ключевое для понимания квир-культуры несовпадение с предшествующей традицией, фокусирующей внимание на поле, гендере и анальной пенетрации. Под таким углом ни Михаил Кузмин, ни Евгений Харитонов41, ни Александр Миронов42 не могут рассматриваться как часть истории квир-поэзии, несмотря на их значительный вклад в формирование поэтического контекста, артикулировавшего мотивы, связанные с гомосексуальностью. 

Жеманно поправив воротничок, вспомнил Александра Ильянена43; нечаянно ударившись локтем о стол — Ярослава Могутина44; пролив обволакивающее красное вино на пальцы ног — самого Дмитрия Кузьмина. Одернул себя — мне вспоминаются лишь гомосексуалы… 

Одна из главных проблем в работах большинства исследователь_ниц литературы и искусства заключается в том, что квирность произведения определяется личностью автора, а не теми или иными характеристиками текста4546. Сопоставляя Могутина и Миронова, Кузьмина и Кузмина обнаруживаешь, что их поэзия не образует ни единой смысловой, ни единой эстетической системы. Отсутствие обязательной связи между автором-человеком и текстом подчеркивается многими теоретиками и теоретикессами вот уже на протяжении более полувека (задолго до Кристевой и Фуко на этом настаивали представители т.н. «французской семиотики» и «русской формальной школы»). Это не мешает многим исследователь_ницам, работающим с объектами искусства, обращаться именно к биографической информации как наиболее продуктивному источнику при анализе художественных высказываний4748.

В таком случае, что же делает литературу квирной?

Проблему определения жанровой природы квир-литературы поднимает целый ряд литературовед_ок и лингвист_ок49. Например, для итальянской феминистки и квир-теоретикессы Тересы де Лауретис квир-текст «не только работает против <традиционного> нарратива <…> но также прицельно разрывает референциальность языка и референциальность образов»50. При исследовании квирности под таким углом вновь встает вопрос о разнице между остранением и оквирением — вопрос, который и ставится, и частично решается самой Лауретис: «квир-текст несет в себе взгляд на сексуальность как на нечто большее, чем, собственно, секс и/или пол»51. Анализируя особенности квир-письма, авторка стремится к тематизации работы с языком через мотивные группы, связанные с выходом за границы стабильной телесности, пограничными состояниями, разрывом устойчивых представлений о гендере, поле, сексуальности52. Действительно, все это находит отражение в американской квир-поэзии 1990‑х — 2000‑х гг53.

«Андрей, а как же квир-поэзия?»

От волнения начал расстегивать рубашку до конца — осталось ровно десять пуговок. 

Первая пуговка: Михаил Котов. 

Tomoko Kashiki, His Favorite Green Dress, 2018–2019

мальчик, чего ты в апреле босой?
– там, за углом, начинаются ивы…
мальчик, не прячься; что хромаешь – мозоль?
– они догадаются: я некрасивый…
мальчик, ты нравишься мне, ты со мною пойдёшь?
– там, за углом, начинаются ивы…
мальчик, здесь нет никого, мы попали под дождь…
– они догадаются: я некрасивый…
мальчик, хромай, богомаз хромой
мальчик, возвращайся к себе домой
мальчик, задвинь дважды засов
мальчик, разбейся о стёкла часов
мальчик, разденься, наденешь озноб
мальчик, закрой за собой окно
мальчик, на кисти смотри: чей сок?
мальчик, возьми из стекла песок
мальчик, ты видишь в песке часы?
мальчик, ты видишь в песке себя? чей сын?
мальчик, иди папумаму искать
мальчик, своё время возьми из песка
мальчик, просыпь своё время вниз
мальчик из мальчик из мальчиков из
мальчик из мальчик из мальчиков из
мальчик из мальчик из мальчиков из
мальчик из мальчик из мальчиков из
мальчик из мальчик из мальчиков из
мальчик из мальчик из мальчиков из
мальчик из мальчик из мальчиков из
мальчикизмальчикизмальчиковиз
мальчикизмальчикизмальчиковиз
мальчикизмальчикизмальчиковиз
мальчикизмальчикизмальчиковиз
мальчикизмальчикизмальчиковиз
мальчикизмальчикизмальчиковиз
мальчикизмальчикизмальчиковиз
меняястих54

Композиционно текст представляет собой диалог между поэтическим субъектом и мальчиком, не вполне осознающим собственную значимость как носителя креативного потенциала (они догадаются: я некрасивый vs. мальчик, не прячься; ты нравишься мне; стихий; изменяя стих). На уровне ожидаемого стереотипа актуализирована типичная для поэзии маргинализованных голосов оппозиция мы vs. они, в рамках которой функциональная обусловленность второго компонента (они ≈ *Другие) связывается с необходимостью признания, невозможного вне тесного взаимодействия с Другим. 

Однако такая около-гегельянская дихотомия подрывается стихотворением: пространство нарочито пустынно, отчужденно от внешнего мира (там, за углом, начинаются ивы; здесь нет никого, мы попали под дождь), а осознание значимости обещает произойти через обращение к уникальности своей идентичности (возвращайся к себе; задвинь дважды засов; своё <…> возьми; ты видишь <…> себя?). Эффект мерцания достигается не только благодаря плавному исчезновению мальчика из мнимого диалога, не только благодаря его одновременному присутствию и невозможности полноценного включения (как в диалог, так и в окружающее пространство), но и за счет тематизации т.н. «плана выражения» — мальчик, просыпь своё время вниз // мальчик из мальчик из мальчиков из // <…> // мальчикизмальчикизмальчиковиз // <…> // меняястих

С одной стороны, перед нами мальчик из мальчиков, который *меняет стих как основную синтагматическую единицу поэтического высказывания, один из наиболее важных конституирующих элементов в традиционном стихосложении. При этом, реализация креативного потенциала через внесение значимых изменений в существующий порядок (метонимически — стих) осуществима постольку, поскольку происходит окончательное исключение голоса мальчика из пространства: мальчик из // <…> // меняястих (от гл. стихать). 

Возможность высвобождения креативного потенциала связывается с преодолением существующих пространственно-временных отношений (разбейся о стёкла часов; возьми из стекла песок; ты видишь в песке часы?; своё время возьми из песка; просыпь своё время вниз) с одной стороны, и с позицией исключенного — с другой (не прячься; стих; нет никого). Мерцание, в свою очередь, становится способом реализации необходимых трансформаций и, в то же время, приводит к полному исчезновению лирического субъекта.

Вторая пуговка: Дина Гатина. 

Tomoko Kashiki, Dandelion, 2009

у меня вчера было много глубоких мыслей
так много и таких глубоких
оу-иейиэй
так много и таких глубоких
оу-иейиэй,
еле выбрался, брат!

они овивали меня, скручивали меня
как серебристые змеи
оу-иейиэй,
как лезвия приговора
как лезвия скользкой тайны
оу-иейиэй,
зеркалами по горлу, брат

я обещал каждой и не взял ни одну
смог провернуть такое
оу-иейиэй,
незаметно покинул танцплощадку
оу-иейиэй,
ушел голый, брат, совсем голый

оу-иейиэй, оу-иейиэй -
только хуй и душа

мне снились бесстыжие сны
будьте прокляты оглушительно бесстыжие сны
оу-иейиэй,
сны в которых все было
оу-иейиэй,
я поборол их все, брат

вчера я много думал о родине, брат
так много и так глубоко!

оу-иейиэй, оу-иейиэй -
только хуй и душа55

Здесь нормативная, почти «пацанская», маскулинность (личные окончания мужского рода; обращение брат; фаллоцентричное хуй и душа; глагольные сочетания *взять каждую, провернуть такое, поборол их все) субвертирована ироничной дискурсивной игрой (почти сакральное оу-иейиэй; риторические повторы; ловушки лексической сочетаемости по типу много <…> мыслей <…> так много56). Любопытно, что на уровне тематического императива текста57 маскулинность связывается с возможностью глубокой интеллектуальной работы — и, затем, иронически остраняется уже описанным выше способом. 

Ценностный конфликт текста конкретизируется особой агентностью мыслей — мыслей не просто действующих, но выступающих против воли носителя нормативного сознания в стремлении разрушить его прежде стабильные ценностные основания (они овивали меня, скручивали меня // как серебристые змеи). Опыт воздействия с нарочито не-маскулинными мыслями-сиренами (они овивали меня; я обещал каждой и не взял ни одну; еле выбрался; ушел голый, брат, совсем голый) переживается субъектом как опыт травматичный (как лезвия приговора // как лезвия скользкой тайны // <…> // зеркалами по горлу, брат), влекущий за собой изменения в насквозь патриархальном сознании — мне снились бесстыжие сны // будьте прокляты оглушительно бесстыжие сны // <…> // сны в которых все было // <…> // я поборол их все, брат

Мнимая отделенность мыслей — уловка, обеспечивающая борьбу гетеронормативного сознания за свою самость через замутнение непосредственной причастности этих мыслей переживающему травму субъекту. 

Таким образом, разрушение базовых для самосознания установок посредством иронии в рамках текста обретает однозначно положительную оценку. Тем самым конфликт текста связывается с невозможностью нормативного сознания принять не одобряемые в разделяемой им ценностной системе аспекты своей самости с одной стороны, и противостоять их импульсу — с другой. 

Третья пуговка: Иван Соколов. 

Tomoko Kashiki, I was Once Full of Birds Feather, 2014

               Я хочу лежать в твоей середке,
               Как во гнездах неопрятные наседки,
               Как в жестянках плоские селедки.
               Составлять твои грудные клетки.
                       Мария Степанова

и вот когда || твоё тело станет моим
и прянично-пегая бабочка брызнет пыльцой
на молочные руки кисельные поцелуи
воздух выйдет из берегов обернётся водой
сухой пресной тяжёлой чужой
часы захлебнутся кашлем зайдутся лаем
как же ветрено в дни когда мы умираем
и вот когда || моё тело облепят стихи
по числу родинок на твоём / память
не глядя прочертит рейсфедером / азимут
на получившейся планисфере 
я пожалуюсь небу на то что тобою
выжжен ослеп расщеплён изнемог
и вот когда || твои пальцы пройдут
как песок сквозь мои
а в твой яблочный голос проникнет
грубый ядерный привкус / ни один
зодиак не ответит сколько мы стóим
роза ветров негранёный кристалл цветок зверобоя58

Романтический импульс в этом тексте обусловлен денотативными переливами, флюидностью референций. Значимость традиционного представления о сексуальном взаимодействии как об иносказательном единении любящих тел, рассматриваемых сквозь гетеронормативные ценностные координаты, нивелируется артикулированием переживания квир-телесности, сладостно-истомной и разрушительной одновременно. Телесное развоплощается — и развоплощается памятью языка: устойчивые иносказательные синтаксические конструкции проникают в вербализованную телесность (на молочные руки кисельные поцелуи // воздух выйдет из берегов обернется водой), которая теряет четкие границы (тела, сливаясь, трансформируются в реки и берега, воздух, песок, время и пространство), сливается не с объектами действительности, но с потоком не-референциальной речи, высвобождая томящуюся креативную силу.

Тем не менее, высвобождение креативности неразрывно связывается с ее последующей утратой (воздух выйдет из берегов обернется водой // сухой пресной тяжелой чужой // часы захлебнутся кашлем зайдутся лаем // как же ветрено в дни когда мы умираем). Поэтическая речь не способна совершить шаг в сторону от своей миметичной природы, оставаясь лишь планисферой (моё тело облепят стихи // по числу родинок на твоём / память // не глядя прочертит рейсфедером / азимут // на получившейся планисфере), отчужденной от материальной действительности ночного неба, неграненого кристалла, цветка зверобоя — тела.

Четвертая пуговка: Никита Миронов. 

Tomoko Kashiki, I Am A Rock, 2012

от поцелуя зубы крошились
и сыпались

алмаз не жемчуг

а тот поцелуй получил своё
облучение

не знаю не думаю что волосы и зубы это глаза
но и сказать до свидания
по свидетельству сновидения —
желания нет:

осторожна кайнозоева стрекоза59

Переживание не-артикулированной гомоэротичности также неразрывно связано с возможностью преломления телесной когерентности. Разрушение телесной «нормальности» достигается за счет денотативной множественности: единство, мыслимое в романтическом ключе, мерцает в процессе преодоления мнимой стабильности физического (от поцелуя зубы крошились // и сыпались). При этом неразрешимость ценностного конфликта устанавливается несводимостью микрокосмического к телесному — алмаз не жемчуг; не знаю не думаю что волосы и зубы это глаза. Алмаз как воплощение мощной положительной энергии, которая находится над всем существующим и не подвержена никаким отрицательным воздействиям60, здесь неразрывно связан с глазами, что позволяет очертить ценностные границы микрокосма субъекта высказывания61. При таком прочтении глаза отделяются от телесного, а обозначенные выше оппозиции обретают значение. Противопоставление алмаза/глаз, с одной стороны, и жемчуга/зубов/волос, с другой, маркирует несоответствие между планом выражения и планом содержания. Их неразрывность оказывается подорвана, а осознание этого подрыва проблематизирует освободительный потенциал квира. Сам поцелуй, являющийся центральным (семантически и композиционно) элементом текста, уподобляется радиоактивному облучению — преломление телесного не только обеспечивает возможность высвобождения, но и уничтожает акторов.

Парадоксальность моделируемой ситуации и, в свою очередь, ее неразрешимость, базируется на доверии квиру как единственно возможному инструменту, который позволяет испытать романтическое переживание через преодоление нормализирующих конструктов доминирующей культуры: осторожна кайнозоева стрекоза.

Пятая пуговка: Фридрих Чернышев.

Tomoko Kashiki, Howl, 2009

это текст про насилие 

сегодня я читаю про насилие
для этого вечера я написал новый текст

что я могу рассказать о насилии
например как меня остановил мент в метро
и пытался найти марихуану в моей сумке
пока я не сказал что работаю в фонде
антиспид сша

или как раньше когда ко мне цеплялись
охранники в магазине
из–за моей внешности
они считали что раскрашенная девочка-гот
не может пройти мимо пачки орбит

но я слишком накачался мефом сейчас
чтобы помнить о насилии
зато я помню что нельзя целоваться с парнями
на улицах

как-то я хотел пойти на квир-пати
с мальчиком в которого влюблен по уши
однако на квир-пати не пускали цисмальчиков

я не знаю что такое насилие может
это когда очередной психиатр спрашивает
в какой позе я хожу в туалет
или когда пограничник говорит что не пустит
меня в страну и депортирует нахуй
если я не раскрою секрет
или когда за мной гнались и зажимали рот в подъездах
или когда ты не говорил мне нет
почти полгода

мой хуй не крепится к телу
он — маленькая силиконовая штука
совсем как настоящий только
навсегда отделенный
не способный к насилию

сейчас пора заканчивать
я пытался дозвониться до
правды
я пытался узнать предназначение
ментов бонов и тех
кто убивает женщин и таких как я
там не ответили возможно
никакого насилия не
существует
возможно нам всем
показалось62

На наших глазах текст про насилие трансформируется в текст о пустоте: факт, что насилие для гетеронормативного сознания является отсутствующим означаемым, влечет за собой значимый разлом в идентичности субъекта — определяя себя в отношении к другому, он теряет способность функционировать в действительности, выпадает из парадигмы насилия, которое становится основой межличностных отношений (что я могу рассказать о насилии // например как меня остановил мент в метро // и пытался найти марихуану в моей сумке // или как раньше когда ко мне цеплялись // охранники в магазине). Попытка разговора о насилии связывается с необходимостью определения его онтологического статуса — что такое насилие — и оканчивается невозможностью его выявления: я не знаю — // <…> возможно // никакого насилия не // существует // возможно нам всем // показалось. Задача определения  чтойности  насилия, закрепления за ним конкретных форм, сменяется фокусировкой на ситуативной природе насилия — уже здесь насилие присутствует функционально, а не на уровне заданных стабильных действий и/или объектов: <…> я слишком накачался мефом сейчас // чтобы помнить о насилии // зато я помню что нельзя целоваться с парнями // на улицахэто когда очередной психиатр спрашивает // в какой позе я хожу в туалет; или когда за мной гнались и зажимали рот в подъездах // или когда ты не говорил мне нет // почти полгода

Однако выпадение из гетеропатриархальной парадигмы недостижимо: невозможность фиксации стабильных материальных оснований насилия ошибочно принимается за его отсутствие. Насилие рассредоточено в пространстве — и за счет этого всепроникающе. Фейковости отсутствующего насилия уподобляется «вне-насильственный» силиконовый хуй — единственный элемент, будто бы вырвавшийся из порочного круга, но приводящий лишь к давящему одиночеству: мой хуй не крепится к телу // он — маленькая силиконовая штука // совсем как настоящий только // навсегда отделенный // не способный к насилию.

Здесь с большей силой высвечивается разрушительная составляющая квира, которая найдет отражение в квир-поэзии следующей волны. Так, квир, понимаемый прежде как возможность реализации креативного порыва субъект_ки, как инструмент по преодолению существующих репрессивных установок, сам становится объектом переосмысления — разрывая устойчивость прежнего порядка, квир оставляет пустоту, территорию не-существования и не-действования.

Шестая пуговка: Лолита Агамалова. 

Tomoko Kashiki, I Want To Eat Legs, 2019

Dilige, et quod vis fac

в саду фаллических регалий
в саду аддикций
ты знаешь, где главный цветок
распускается охуевшими письменами

и я пишу тебе письма, скрываясь в густых садах:

я люблю твои медные кости
я люблю твой пупок распускающийся сухими
корнями переплетенных схваток в подобии
органической преддискурсивной и однополой ебли
я люблю твои родинки складывающиеся в язык
разрезающие язык в сумерках позабытого языка
в шрифт лесбиянки и зуботычинку брайлев
я люблю твои волоски напоминающие
о перспективной ебле в семантической ржи
и здоровых жуков под зубами под простынями
в корнях золотых корней золотых вещей
все в этом мире напоминает мне еблю

N просыпается, смотрится в потолок
и все в этом мире N напоминает еблю
иногда она выходит в мир чистого 
знания, чистого вещества, 
но чаще
даже чтенье Плотина, Порфирия или Прокла
говорит ей о ебле”

все в этом мире напоминает мне еблю
я смотрю в потолок просыпаясь в чаду и мы
аддиктивно переплетающиеся растения
в сердце готового слова из pornhub/ов
в этой маленькой полумещанской жизни
не спрятанной за протекающей онтологией
всех открытых фф, закрытых литератур
вблизи крысьев фантазмов, 
разгрызающих горячеющие животы 
молодым побегам
и все в этом мире напоминает мне еблю

когда твой оргазмический крик казался тем самым криком
разрезающим ночь, разрезающим ночь дискурсивности
где крысьи фантазмы жрут самое себя и воспроизводят себя
под крики и медленные критики распыляющегося насилия
пускай разворот той ночи давно обветрен –
в ошметках крови, засохшей смазке
и твои губы сини то ли от холода то ли вина
и мою пизду изнутри как будто изъела плесень
что было бы если
и на улице бы не предлагали сперму вместо воды
когда от бедности пересыхает горло
и ты тактично отказываешься и вспоминаешь 
в святостях как шелках фантазматического огня, соляная ведьма
на огне русских радио-волн 
мастурбацией лишенная всех языков которыми овладела

как мы бьемся черными треугольниками
обожженными языками
как я тебе отлизываю превращаясь в большой язык
в новый большой язык расплавляющий горькую лаву
как сад аддикций немеет и расступается
выжженными землями сдобренными кровью и спермой
и я расступаясь схватывается как я
мессианской либидинальной горечью размокая
чмокая, чавкая, хлюпая за за-языками, in a de-e-ee-ep d‑yke
тесной и расправляемой прозрачными костылями 
и я выдыхаю hic, говорю руками, как отец церкви:
все, что когда-либо было сказано истинного, то наше
остальное режь, побивай камнями, как тогда Сарайю
Dilige, et quod vis fac, любимая, дорогая63

На первый взгляд, текст Лолиты Агамаловой «Dilige, et quod vis fac» вновь артикулирует типичную анти-патриархальную рамку (*фаллические регалии; *распыляющееся насилие; *сперма вместо воды; *выжженные земли сдобренные кровью и спермой), преодоление которой происходит через разрушение репрессивных доминант. Трансформационный импульс при этом должен был бы задаваться посредством обращения к общественно не-одобряемым практикам, разрушающим устойчивость оснований деструктивной в отношении субъектки ценностной системы, — в данном случае, посредством обращения к лесбийской ебле (dilige, et quod vis fac; я люблю твои медные кости; я люблю твой пупок; я люблю твои родинки; твои губы; любимая, дорогая; лесбиянки; твой оргазмический крик; мы бьемся черными треугольниками; я тебе отлизываю; еблю / ебли / ебле).

Однако субъектка не столько противостоит, сколько переплетается с пространством сада фаллических регалий — на лексическом уровне любовь / ебля не отделимы от сада (ты знаешь, где главный цветок // распускается; твой пупок распускающийся; мы аддиктивно переплетающиеся растения), что несколько перераспределяет оценочность в моделируемой языковой ситуации — ебля как таковая функционирует не освободительно, но репрессивно постольку, поскольку видится частью патриархального сада (все в этом мире напоминает мне еблю). Невозможность отказа от ебли обусловлена необходимостью переоткрытия ебли на не-гетеронормативных основаниях (органической преддискурсивной и однополой ебли), которая связывается с возвращением к миру чистого знания, чистого вещества, противопоставленного *ночи дискурсивности и *протекающей онтологии.

Так, хронотоп сада обретает метаязыковой аспект и трансформируется в пространство репрессивной и флюидной дискурсивности, состоящее из *готовых слов, *ебли, *насилия, крысьев фантазмов и противопоставляется пространству *нового большого языка. Примечательно, что новый язык, нарочито укорененный в материальности (я люблю твой пупок распускающийся сухими // корнями переплетенных схваток в подобии // органической преддискурсивной и однополой ебли), способен лишить голоса и разверзнуть сад аддикций: как сад аддикций немеет и расступается // <…> расступаясь схватывается как я. Тем не менее, последняя фраза помещает субъектку в порочный круг ебли, когда слабость репрессивного мерцает в мгновении, после чего хронотоп вновь схватывается, уподобляясь влагалищу64, мессианской либидинальной горечью размокая // чмокая, чавкая, хлюпая за за-языками.

Седьмая пуговка: Дмитрий Герчиков.

Tomoko Kashiki, The Hanged Man, 2019

I.

бедный маленький том глупышка том рэддл
ты вот опять фильм «кэрол» в доме том
и вот стоишь бухой такой ага
и вот наследник слизерина не стоит путать сон с реальностью
но это не волшебная страна том
да и ты не алиса. что делать будем? бесконечно хочется
курить, купить билеты в омск — забыться не было в первой половине,
отец сбежал, а матушка мертва — она не белый
кролик, том, да и ты не алиса, но ты красивый прямо
секси бой, но так печален: дует ветер в голове.
с новым годом!
с днем рождения том!

но ты не будешь праздновать ты так замучен
плохие люди поджигают школьный бал
и ты блюешь на свою первую девочку, а потом кричишь: из палки
на нее трещит зеленый свет: она мертва из–за твоей волшебной
деревяшки, ведь ты убийца, мой красивый принц.
ты приходишь домой
но никакого дома нет
вместо дома валяется собака
с человеческим черепом вместо головы
и с коброй вместо хвоста
и ты рыдаешь том потому что тебе хуево
и говоришь на змеином языке где мой дом падла
а змея шипит иди-ка на хуй том
ты не алиса ты даже не энакин скайуокер ты даже не есенин
ты просто какой-то лох том я серьезно говорю ты лох дебил
иди нахуй пора тебе уже
и что ты делаешь тогда? — идешь бухать коньяк, водку, вино, пиво.
ты плачешь и слушаешь киша
ты дрочишь каждый вечер своей волшебной палкой
летаешь на метле бухущий в жопу
и горшок в комнатке при свете гиппогрифа
ну и сам берешь гитарку и начинаешь петь не попадая в ноты:
а границы ключ переломлен пополам
а наш дедушка дамблдор совсем усох
он разложился на книжку и фильм
а война все идет и идет по плану
ну и как тут ни плюнуть на все это пойти гулять в 
страну мертвецов к хуям порезать душу — и да, еще хуевее, но по-другому, что
ты уже в летнюю москву ехал на самом деле, не прячь слезы,
бедный маленький том глупышка том рэдклиф.

II.

украина золотая белорусь родная
а что же хрущев блять
это, а там туалет есть?
а как он будет держать хозяйство
даже кур там блять надо 
и у нас не разгуляйся вот с женой у нас «32»
магазин океан
из своего времени в другое перескакивает — это записал
том рэддл в своем дневнике: «фины, а прибалты нас
всегда ненавидели, а польша охуеть блять
ленин и прочее посла то в турции застрелил
я охуел как услышал поросюк блять
в сибири я то был все мы ратники божии народ
был дикий бляха муха, пойду побрызгаю —
родной том рэддл мальчишка писал так ночами
разбирал специальные тексты о том, что
заебала учеба, а тут еще ЕГЭ ввели: охуеть конечно
тебе показывают розу и жабу и хуяк
бутылка водки или храм или жабороза
как будто у них всех есть что-то общее
превращаешь крысу в стакан или хуй в палец
хуяк хуяк хуяк
вжух вжух вжух
авада кидавра рука динозавра
ну, а почему с другой стороны не превратить
жабу в розу нет ведь никакого означаемого все скользит
а материю куда тогда?
из гранита и стали сделана материя — он отлично
это понимал — том рэддл — в отличие от гарри, он
никогда не верил в колдовство, но так
боялся в смерти,
просто хотел любви,
но его мало кто слушал: поэтому все началось с пива, дальше
затусил с василиском: фен, мдма, миф, героин, самбука —
блеванул на единорога во время сессии, но в душе
он всегда был рэпером
он ненавидил вейперов
его чика это самбука
его ебырь это коньяк
запомни его имя сука
молодой вечно пьяный

III.

смотреть: ванна набирается драконьих слез
веселящей лимфы круги и стрелы, как будто после
великой битвы кольцо обронили в бурлящий
космос — червь в кратере дышит все ближе — набухайся,
и прыгни со скалы: вот ты был и 
вот тебя не стало: твоя сука это просто мерзость,
сделал из училки перстень
сделал из училки перстень
получил пять по трансфигурации (душевно том)
миф — последнее укрытие нарратива. людям понадобился
сконструированный миф, чтобы увидеть истоки истории, так сказать
конечная интерпретация — праотец: кольцо, которое выковал темный
властелин в своей жопе, чтобы все бабы
теребили сиськи только его кокаина, а потом кольцо уничтожили:
наступила эра людей, окей
тебе рассказала это макгонаглл, чтобы именно ты
стал темным лордом, потому что заебал бухать
заебал людей в хуй превращать
котов собак за углом ебать
заебал твою мать депрессовать
ну, а ты том ну, а чего тебе еще раз побыть лохом
спуститься в пизду замогильных черноморский газ
том — ты другой, зато потусишь другим в 
вместо табака — марихуанна: затянулся, менты схватили
и на утро — тебя казнили:
том и джерри том и джерри

любовь пришла и
сердцу больно и не цветут волшебные
цветы и сердце с болью будет биться
и боль будет обороняться
но вот уйдет боль из сердца и останется только
любовь, как последнее укрытие волшебных цветов, но
вот придет другая боль и
сердце снова будет биться —
том рэддл плачет в семь зрачков,
ведь он

IV.

нам надо поговорить о нем
нам надо пошептать у тебя есть интерес
мальчик хочет учиться им движет сделайте
так еще мисс что у вас к чаю мисс
я порвала продолжение нашего
телефонного разговора
тайны мироздания в общаге она будет стоить
да конечно мы можем встретиться в
пятницу в любое могу
вы не знаете мисс
это аморально, но я допустила это
я превращалась в кошку, а потом мы
мяу мяу добрый вечер своей любви
ты у зеркала встал и губу прикусил
только кровь смоет твой стыд, но и не дурак
можете поверить в эльфийские буффонады навлекающие на 
лишнюю рюмку шотландии или мордора как будто
длинный обезьяний меч погружается в мохнатую лужу, а 
потом в леонардо да винчи: пять человек возле моей власти,
хочешь повторим? — давай повторим: экспекту патронум, а
теперь оба в класс, я вас прошу, прошу, но не донесу: мисс
грейнджер за много лет до поттера приходила
ко мне в образе башни с белыми руками крыльями и 
прелестной пиздой змеями из прелестных окон, она
говорила мне: милый том, ешь меня, строй меня,
разрушь меня, построй меня, насри в меня,
заколдуй меня — назад нельзя, ни шагу назад — так сказал
сталин, том, сам сталин приказал мне любить тебя — и да,
я слез с кокса из–за ее охуенных сисек и попы
продолжал бухать немного, а потом я выбрался к маглам
там срачки тачки ласки маски вот открой
мы давно не общались хер пойми
мне жаль она была изрядно пьяна, но у них был
освенцим и они все ходили худые в жопу
бледные губы в бездну чужого ребенка
дамблдор сказал тогда кончай бухать
это ради чего стоит жить в их худобе такая поэзия
такая скорбь, а ты такой еблан том, а так хоть станешь
великим: подумай посмотри на освенцим том
посмотри на освенцим посмотри на освенцим
том освенцим том освенцим
том том освенцим освенцим
освенцим освенцим
том том
ну, а мне что делать? мне теперь не оправдаться:65

Сходное переживание недостижимости стабильности, которая была бы способна преодолеть довлеющий над квир-субъектом порядок слов и вещей, формулируется и текстами Дмитрия Герчикова. Так, в «Дневнике…» носителем квир-субъектности становится сам Том Рэддл, которым, вкупе с рядом лексем (василиск; зеленый свет; колдовство; трансфигурация; макгонаглл; дамболдр; волшебная палочка; гарри поттер и др.), осуществляется перенос в тело текста фэнтези-вселенной романов «Гарри Поттер» как референциальной точки, основы поэтического хронотопа. Кроме того, рамочной представляется и жанровая природа, связанная с нарративами взросления / трансформации — значение онима Том Рэддл, как на уровне культурного стереотипа (это Волан-де-Морт в прошлом66), так и на уровне текста (бедный маленький том глупышка том рэддл; мой красивый принц : : змеиный язык; порезать душу; наследник слизерина; авада кедавра), обусловлено потенциальным становлением Темным Лордом.

Субъект остается один на один с миром утраченных смыслов (это не волшебная страна том // да и ты не алиса; бесконечно хочется курить <…> забыться; ты рыдаешь потому что тебе хуево). Устойчивость причастного Тому Рэддлу хронотопа разрывается маркерами других ценностных пространств (фильм «кэрол»; купить билеты в омск; плачешь и слушаешь киша; заебала учеба а тут еще ЕГЭ ввели; все идет и идет по плану; вечно молодой), что ведет к его уподоблению вербальному пространству вулканической активности, зоне дискурсивного фейерверка, территории мерцающих значений, где любая попытка установления стабильных референций терпит поражение в связи с нивелированием значимых аспектов действительности: охуеть конечно // тебе показывают розу и жабу и хуяк // бутылка водки или храм или жабороза // как будто у них всех есть что-то общее; ну, а почему с другой стороны не превратить // жабу в розу нет ведь никакого означаемого все скользит // а материю куда тогда?

Восьмая пуговка: Мария Целоватова.

Tomoko Kashiki, Goldfish Scooping, 2017

разорванный мир — это
не только разорванный нарратив            твоей собственной жизни

(однажды моя мама перевернула мой мир
и он никогда больше не был прежним
я стала писать фиксировала свое состояние ежедневно
делая по нескольку записей в день пристальное наблюдение за собой
ежедневное рождение себя через текст, себя-в-тексте
чтобы каждый раз проверить и убедиться —
                                         жива, существую

в 13 лет

когда мы говорили с тобой и нарратив меня сменился на нарратив нас
сменился не прерываясь — и в тот месяц немоты он вдруг прервался,
разорвался
потому что нельзя проговорить то о чем молчишь
он стал обрывками, клочками, попытками сказать не порвав при этом горло
                     не вернулся

текст меня — во мне, невысказанный, как                   непереваренная каша
запихнула в рот мама, и смотрит, пока ты проглотишь, а ты ждешь, пока она
отвернется, чтобы выплюнуть обратно, пока не стошнило на скатерть, красивую
мама злится)

но дело не только в нем/ не только в этом

разорванный мир — это
про физическую, физиологическую невозможность             неспособность
принимать и осознавать вещи и людей
_целиком_ и _полностью_

дробишь их, как дробят функцию на дискретное, чтобы
измерить неизмеримую площадь под графиком, и берут
интеграл — я умею брать [интегалы], но не могу     взять
реальность, я не _обладаю_ ей,
она — не моя                               и не я

разделяешь людей и вещи на части, принимая
_безопасные_ их части, отбрасывая
все, что не можешь видеть, чтобы вообще мочь
выйти из дома
— и открывать рот —
выйти из дома, не задыхаясь в лезущих отовсюду
знаках обозначаемого, которое не называешь вслух
оно присутствует в твоей жизни лишь как
             обсценный корень

корень — корешок

вершки-корешки
выверну наизнанку
не нужны мне ваши
гнилые плоды

отделяешь людей от них же
ты говоришь привет, ты приносишь бургер, ты     улыбаешься
говоришь доброе утро, фотографируешь его в крутом черном пальто, пьешь его
кофе и ешь его кутабы
представляешь его только так:
              черная футболка, джинсы, прическа, лицо, ботинки, он — хороший
очень хороший человек, отличный повар, божественный бариста, добрый мальчик
\

                         __Бесполый Кен

— иначе никогда не сможешь открыть рот
иначе не сможешь видеть его
иначе ты умрешь
иначе небо свернется как перегретое молоко в кофе
как сворачивается треххвостая лиса в клубок ненависти
реальность сожмется и из этой компрессии никто не выйдет живым
и поэтому ты продолжаешь
— пить его кофе и есть его кутабы, ведь вкусно, ведь хороший, очень хороший человек

Бесполый Кен, под одеждой — пустота, как под плащом дементора — нет ничего
представить его человеком из плоти и крови — значит убить кого-то из вас

              а ты не убийца

убить можно не только его
вообще всех     таких        как он
и только мой маленький братец еще чист
я смотрю на его «маленькую штучку» (как говорил Кевин Маккалистер), и это
просто                                   он чист и смешон, я вижу в нем
маленького человека, и боюсь

однажды он станет частью
частью этого                              чего-то из хентая
спрут гигантский кальмар много щупалец глаз и присосок
обволакивает меня если                  вовремя не закрывать глаза
//

возможно
когда-нибудь я выговорю из себя это все, и вытащу

мальчик в океане в конце дороги
вытащил нечто из ноги

он тоже боялся взрослых
я боюсь67

В тексте Марии Целоватовой «14–15-16 февр (разорванный мир — это…)» квир-субъектка также оказывается один на один с окружающей действительностью, которая в своей разорванности и принципиальной не-цельности не позволяет поэтическому «я» обрести себя через самовыражение. При этом разорванность находится в тесной связи с фаллоцентричностью и насилием, которые исходят не только от представителей мужского (в бинарной системе) хромосомного пола (Бесполый Кен, под одеждой — пустота <…> //представить его человеком из плоти и крови — значит убить кого-то из вас), но и от близких людей (непереваренная каша // запихнула в рот мама, и смотрит, пока ты проглотишь // <…> мама злится).

Сексуальное насилие переплетается с невозможностью принимать и осознавать мир _целиком_ и _полностью_ (дробишь их, как дробят функцию на дискретное <…> // <…> и берут // интеграл — я умею брать [интегралы], но не могу   взять // реальность, я не _обладаю_ ей). Фаллическое при этом уподобляется *знакам обозначаемого68, повсеместность которых становится причиной недостижимости продуктивного включения во внешнее пространство на правах полноценного актора, что проявляется в вынужденной немоте квир-субъектки, утрате как собственного голоса, так и своего «я» (себя через текст, себя-в-тексте; текст меня). Как и в рассмотренном тексте Лолиты Агамаловой, хронотоп непосредственно воздействует на телесность поэтического «я», которое пытается скрыться от разрушительной действительности, организуемой сексуальным насилием и принципиально не сводимой в целое: я боюсь.

Девятая пуговка: Лиза Неклесса. 

Tomoko Kashiki, Untitled, 2017

1.

Если сжать спелую сливу рукой
То польётся сок
Словно в таинственной тени библейского сада
Влага течёт, огибая пальцы
На запястье остаются засохшие разводы

Твои волосы — гречишные поля
Ты словно вышла из сказов Бажова
И робко встала у березы с блюдом, полным лесных ягод
У тебя березовые прозрачные глаза
Ягоды превращаются в самоцветы и наоборот
Рубины вместе с росой дрожат на веточках сада
Вечером в лесу идёшь босиком по ковру из сапфиров
Искрится и мерцает весь бескрайний тёплый согретый черничный лес
Искрятся твои глаза

2.

В этот ясный сентябрьский день
Думаю о тебе
Твоё имя раскрывается, словно нежный желтый цветок
Золотая лилия из бабушкиного палисадника
На чьих лепестках блестят капельки росы
Ольга, Вольга — твоё имя несётся над широкой рекой
Над ее лесистыми краями
Словно кто-то окликает тебя с другого берега
Вижу солнечный луг и тёплый согретый еловый лес
Словно с высоты полёта
Словно во сне
Имя твоё — беспечная птичка-синичка
С жёлтой грудкой
Несётся над ними
Словно кто то певуче зовёт тебя
Из дальних цветущих пустых оврагов

Эхо отдаётся в раскалённых соснах69

Текст Лизы Неклессы уподобляет возлюбленную спелой сливе в ее цельности — твои волосы, твои глаза, твое имя. Выход за границы телесного высвобождает креативный потенциал: тело, как и в тексте Лолиты Агамаловой, рассеивается, расстилается ландшафтом библейского сада, сказочного пространства, бескрайними широтами (польется сок // словно в <…> тени библейского сада; гречишные поля; ты словно вышла из сказов Бажова; у тебя березовые прозрачные глаза; ягоды; самоцветы; рубины; ковер из сапфиров). Глаза мерцают, становясь то прозрачными березами, то *бескрайним теплым согретым черничным лесом, и в этом мерцании рождается романтическое переживание. 

Вторая часть стихотворения эксплицирует воспоминания/размышления поэтического «я» о тебе и уподобляет их зову из дальних пустых оврагов. Здесь трагизм маркирован с особой силой — развоплощение, метаболически перенесенное с тела на имя, сведя возлюбленную к последнему, становится разрушительным потусторонним зовом, змеиным шипением, влекущим за пределы библейского сада. Бескрайность черничного леса сменяется лесистыми краями реки, еловым лесом, дальними пустыми оврагами и раскаленными соснами. Попытка сближения с возлюбленной, прекрасной в своей недосягаемости, оборачивается ее разрушением, которое неразрывно связано с преодолением материальной стабильности: польётся сок; влага течет, огибая пальцы // на запястье остаются засохшие разводы. Тем не менее, невозможным представляется не сжимать спелую сливу, так как переживание неземной, библейской, сказочной красоты обусловлено самим актом сжатия, а, следовательно, попыткой сближения и последующего уничтожения.

Десятая пуговка: Инна Краснопер.

Tomoko Kashiki, Stuffed Toys and floral pillow, 2019

Роды соединились рóдами
Не средний со средним

Не женский с мужским, и в другую сторону
Ни так, и ни эдак

Но — óблаки разрослись облаками

Не перед папой — там кто-то
Не перед образом. Там
Кто-то

Не перед, и не позади
Но рóдами

Не замыкая композицию, цепь, ряд
Чего-то там
Не обмениваясь — перед
За — чем-то — там

Но — роды соединились рóдами
Сродни родам — роды соединились срóднями

Дни дней. Род рода
Рóдами

Руднями. Ру-дой
Раскосой. Жи-лой

Первой. Площадью
Площадкой. Родами

Не перед образом, за папой
Перед папой, за образáми

Розами. Разных родóв
И рóдов

Ровно роды присоединяя
Себя

К равным. Родами

Род стал. Род сел
Силой. Род

Бессилием

Силотóй рода род завстретил другого рода
Живо-том род присоединил другого рода

Другая рóда рóдом
Ровно. Род

Довляя. Могяя
Род. Родо стно

Рóдно. Род-нее

Рода. Не родом

Тоже. Родостью

Радно. От рады

Рады и роды

Рóдно расставив
В одно

Род. Но

Новостями рода в роды

Рóта в рóты
Ротно

Ро — тостями

Полостно. Сть — ами

Стойко ровом.и.стя.Ми

Сов-упрастив

В рыды

Рыды рыдами. Вроды
Вро — стями

Темью, тя — готком
Рослостью

Ро ру ка
Вами

Без — ру
Кав. Ками

Рослым родом
Ро слом

Ро до
м70

В тексте Инны Краснопер можно наблюдать попытку обнаружения квир-потенциала в самом языке. Уход от устойчивых гетеронормативных языковых форм должен осуществиться путем переизобретения языка на таких основаниях, при которых синтаксическое зиждется на звуковой / визуальной ассоциативности; при которых текстуальное развертывание не направляется общепринятыми семантическими установками, но чувствуется во внутренней логике языка, высвобождаемого из заточения. 

Переосмысление рода — грамматического рода, хромосомного пола, гендера — происходит за счет перформативного высвечивания его признаков в языковых лакунах. При этом, направляющим становится стремление пересобрать род как категорию интегральную, не-раздробленную, цельную и всеобъемлющую. Однако попытка каким-то образом определить чтойность рода (через отрицание, ассонанс, визуальное и ассоциативное сходство: Роды соединились рóдами // Не средний со средним // Не женский с мужским, и в другую сторону // Ни так, и ни эдак) приводит лишь к временному нащупыванию, сопровождаемому мгновенным рассеиванием. 

Фиксация категории рода обретает насильственный характер (Род сел // Силой; Силотóй рода род завстретил другого рода) и порождает интегральный род другого типа — Рослый род — категорию-монстра, которая присоединяет, вбирает в себя все оттенки, различия, не способные заявить о себе во весь голос и лишь мерцающие нюансами. 

И пуговок не стало. 

Пальцы соскользнули с последней нежной пуговки. Беспокойный голос застает меня врасплох:

Квир в русскоязычном пространстве начинается там, где разрушение гендерных стереотипов переплетается с отказом от подчинения культурным доминантам, с мерцанием телесности, с вниманием к не-гетеронормативным сексуальным практиками, с существованием в пограничных зонах. Подобные способы работы с гендерной проблематикой можно наблюдать в текстах автор_ок «первой волны» квир-поэзиии — Насти Денисовой, Никиты Миронова, Галины Рымбу, Ивана Соколова, Станиславы Могилевой. Тем не менее квир, прагматически связанный с отрицанием гетеронормативного гендерного порядка и существующий как флюидное, выпадающее, не-категоризируемое, наблюдается в русскоязычном контексте уже в поэзии 2000‑х гг. 

В текстах автор_ок следующего поколения продуктивность квир-оптики ставится под сомнение — примечательно, что субъект_ки при этом все еще с легкостью прочитываются как квир-. Флюидность материального/телесного оборачивается десемантизацией форм; отказ от гнёта денотативности — перманентными трансформациями; не-гетеросексуальные практики теряют свою контр-культурную силу. 

Так, при беглом взгляде на стихотворения, которые можно было бы отнести ко «второй волне» квир-поэзии (Лолита Агамалова, Дмитрий Герчиков, Мария Целоватова, Лиза Неклесса, Инна Краснопер, Татьяна Инструкция, Георгий Мартиросян, Гора Орлов), наблюдается значимый ценностный сдвиг: квир, понимаемый прежде как возможность реализации креативного порыва субъект_ки, как инструмент по преодолению существующих репрессивных установок, сам становится объектом переосмысления — разрывая устойчивость прежнего порядка, квир оставляет пустоту, территорию не-существования и не-действования. 

Теперь квир мыслится как рассеиватель, рассредоточитель или, если угодно, своего рода блендер, обусловливающий существование непродуктивной хаотичности. Прагматический потенциал текстов связывается с поисками такого порядка, который не только вернет ощущение цельности и стабильности, но и откроет не-модернистский тип отношений между элементами. Такие отношения могут позволить избежать репрессивности, иерархичности, не-плюриверсальности, колониальности (и прочих горестей) — всего, что было присуще стабильностям прошлого. Квир-субъект_ки в молодой русскоязычной поэзии, обрамляемые мотивными комплексами, связанными с не-гетеронормативной сексуальностью, не-категоризируемостью, флюидностью телесного и материального, маргинализованностью, концентрируются на переосмыслении своих оснований, которые не только способны справиться с репрессивными рудиментами модерности, но и, сливаясь с пестрящей дискурсивностью постмодерна, проблематизируют квир-индентичность, с чем и связывается обращение к поискам нового типа стабильности. 

С минуту мы пристально вслушивались в предрассветную дымку. 

«Андрей, а в двух словах?» — «Хз».

Текст: Андрей Филатов

Редактура: Анастасия Хаустова

Подписывайтесь на наш телеграм-канал: https://teleg.run/spectate_ru

Spectate — независимое издание. Если вам нравится то, что мы делаем, оформите ежемесячную подписку на Patreon.

Become a Patron!

  1. Пилчер А. Краткая квир-история искусства. М.: AdMarginem, 2019. 168 c.
  2. Алекс Пилчер — историк искусства, веб-разработчик галереи Тейт и ЛГБТ-активист.
  3. Карл Миллес (1875–1955) — шведский скульптор, автор монументальных ансамблей в стиле экспрессивной неоклассики.
  4. Ротими Фани-Кайоде (1955–1989) — английский фотограф нигерийского происхождения, работавший с темой пересечения сексуальности и расы.
  5. Квир от А до Я: специальный проект BURO. и «Открытых» // BURO: https://www.buro247.ru/lifestyle/obshcestvo/16-dec-2019-queer-abc-by-ozine.html
  6. Там же.
  7. Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 1999. С. 119.
  8. Определяя язык как знаковую систему, в своем «Курсе общей лингвистики» Соссюр стремится определить ключевые свойства его конституирующих элементов — знаков. Среди прочих, швейцарский исследователь выделяет такие аспекты языкового знака, как оппозитивность и значимость. Первое означает, что знак противопоставлен другим знакам языковой системы как по форме, так и по содержанию. Значимость, в свою очередь, подчеркивает возможность знака обладать значением исключительно внутри знаковой системы. Таким образом, синонимия может быть рассмотрена исключительно как категориальная аналогия в контексте, а вынесение сущности синонимии за пределы языка, что является и сегодня весьма распространенным явлением не только в не-профессиональном пространстве, но и в лингвистических кругах, полностью противоречит базовым представлениям о языке как о знаковой системе. То есть, в системе языка не может существовать двух равнозначных по содержанию знаков, а любые аналогии — контекстуальны.
  9. Примечательный факт: в таком случае явление ЛГБТК можно сопоставить с распространенной во многих языках редупликацией, т.е. удвоением части слова (нем. gegangen; рус. еле-еле), с той лишь разницей, что редупликация здесь семантического характера: ЛГБТК ≈ *квир-квир.
  10. Точное время заимствования установить возможно, но крайне проблематично в связи с тем, что Национальный корпус русского языка (НКРЯ) имеет тенденцию игнорировать целый ряд контекстов: так, на момент публикации материала против 486 000 результатов поиска в Google мы имеем 19 вхождений (1 в общем разделе и 18 — в газетном; аналогичная ситуация наблюдается и с другими не очень удобными языковыми единицами, напр. «голландский штурвал» (32 200 в Google против 0 в НКРЯ)). Тем не менее: в 2001 году в Харькове выходит двухтомное издание «Введение в гендерные исследования» под ред. И. А. Жеребкиной и С. В. Жеребкина, в которой мы находим 19 вхождений лексемы «квир»; в сентябре 2003 в свет выходит первый номер печатного журнала «Квир».
  11. Не стоит смешивать пейоративную и инвективную лексику, так как пейоратив связан с выражением неодобрения, часто ироничного, но никак не с грубым оскорблением или бранью. Ошибочным пониманием пейоративности «queer» вызван распространенный перевод слова на русский язык лексемой «п*дор».
  12. Queer. LEXICO. Definitions, Meanings, Synonyms, and Grammar by Oxford Dictionary: https://www.lexico.com/definition/queer
  13. Queer. Dictionary by Merriam-Webster: https://www.merriam-webster.com/dictionary/queer
  14. Queer. Collins Online Dictionary: https://www.collinsdictionary.com/dictionary/english/queer
  15. Дело в том, что основное значение определяется не частотностью того или иного лексико-семантического варианта слова (ЛСВ), но его продуктивностью в рамках совокупности всех зафиксированных вариантов (полисемия). Компоненты основного значение отражаются в большинстве ЛСВ и, следовательно, обрамляют полисемию слова. Обращение к историческому корпусу американского варианта английского языка (The Corpus of Historical American English — COHA: english-corpora.org/coha) демонстрирует нам крайне высокую частотность употребления слова «queer» вне контекстов, связанных с гомосексуальностью или инвективным намерением (напр., «It was a queer sort of night. The full moon was hidden by clouds but had turned them silver so that the sky was quite light» [Это была необычная ночь. Полная луна скрывалась за серебристыми облаками, поэтому небо было довольно светлым]).
  16. см. Halperin, D. Saint Foucault: Towards a Gay Hagiography [31]: «<queer is> by definition whatever is at odds with the normal, the legitimate, the dominant <…> there is nothing in particular to which it necessarily refers».
  17. Кузьмин Д. К русской квир-поэзии: Леденев, Чернышев, Данишевский // L5 на syg.ma: https://syg.ma/@kirill-korchaghin/dmitrii-kuzmin-k-russkoi-kvir-poezii-liedieniov-chiernyshiov-danishievskii
  18. Рассуждая о квир, итальянская феминистка и квир-теоретикесса Тереса де Лауретис настаивает на том, что «я»-определенность является не менее важным конститутивным элементом такого типа идентичности, чем изменчивость и негативность (см. [Lauretis, T. de. Queer Texts, Bad Habits, and the Issue of a Future. In: GLQ: A Journal of Lesbian and Gay Studies. 17 (2–3), 2011. Р. 243–263]).
  19. Queer Nation Manifesto. History Is A Weapon: https://www.historyisaweapon.com/defcon1/queernation.html
  20. Queer Nation — активистская организация, основанная в 1990 году в Нью-Йорке, которая известна своей агрессивной политикой в отношении анти-ЛГБТ движений и практик.
  21. см. Queer Nation Manifesto: «How can I tell you. How can I convince you, brother; sister that your life is in danger <…> everyday you wake up alive, relatively happy, and a functioning human being, you are committing a rebellious act. You as an alive and functioning queer are a revolutionary».
  22. см. Queer Nation Manifesto: «Until I can enjoy the same freedom of movement and sexuality, as straights, their privilege must stop and it must be given over to me and my queer sisters and brothers <…> // Straight people will not do this voluntarily and so they must be forced into it. Straights must be frightened into it. Terrorized into it. Fear is the most powerful motivator. No one will give us what we deserve. Rights are not given they are taken, by force if necessary».
  23. см. Queer Nation Manifesto: «I’m angry. I’m angry for being condemned to death by strangers saying, “You deserve to die” and “AIDS is the cure”».
  24. см. Queer Nation Manifesto: «We are an army of lovers because it is we who know what love is. Desire and lust, too. We invented them. We come out of the closet, face the rejection of society, face firing squads, just to love each other! Every time we fuck, we win».
  25. см. Queer Nation Manifesto: «Let’s make every space a Lesbian and Gay space. Every street a part of our sexual geography. A city of yearning and then total satisfaction <…> We must look at our lives and see what’s best in them, see what is queer and what is straight and let that straight chaff fall away! Remember there is so, so little time. And I want to be a lover of each and every one of you. Next year, we march naked».
  26. Эта возможность подрыва основ нормальности заложена в самой структуре значения слова «queer» и очевиднее всего проявляется в его глагольных формах: «I have watched over the past few years and seen how nonsense bubbles up into the mainstream, and how distorted versions of events designed to distract and queer the debate, turn an upside down version of events into the conventional wisdom» [Я просмотрел <материалы за> последние несколько лет и увидел, как часто чепуха становится тенденцией и как создаются искаженные версии событий для того, чтобы переиначить и подорвать обсуждение, сделать в корне измененную версию событий стандартом благоразумия].
  27. Перформативность, по Джудит Батлер — это стилизованная повторяемость действий, которые разделяются и воспроизводятся определенными группами акторов, а также закладывают основу гендерной идентичности (см. [Butler, J. Performative Acts and Gender Constitution: An Essay in Phenomenology and Feminist Theory. In: Theatre Journal. 40 (4), 1988. P. 519–531].
  28. Не-гетеросексуальность в контексте квир-теории видится скорее как вектор несогласия с доминирующей культурой притеснения, который возникает из внутреннего ценностного конфликта, затрагивающего проблемы демократии и освободительного движения и не позволяющего индивиду стать органичной частью культурной доминанты. Таким образом, квир(ность) становится способом работы с культурными доминантами, способом переворачивания опрессивных паттернов (Williams, J. J. Queer 2.0. The Chronicle of Higher Education: https://www.chronicle.com/article/queer‑2–0/?cid=gen_sign_in).
  29. см. Queer Nation Manifesto: «Well, yes, “gay” is great <…> but when a lot of lesbians and gay men wake up in the morning we feel angry and disgusted, not gay. So we’ve chosen to call ourselves queer. Using “queer” is a way of reminding us how we are perceived by the rest of the world. Iit’s a way of telling ourselves we don’t have to be witty and charming people who keep our lives discreet and marginalized in the straight world <…> Queer, unlike gay, doesn’t mean male».
  30. см. Queer Nation Manifesto: «<…> it’s a way of suggesting we close ranks, and forget (temporarily) our individual differences because we face a more insidious common enemy. Yeah, queer can be a rough word but it is also a sly and ironic weapon we can steal from the homophobe’s hands and use against him».
  31. Halperin, D. Saint Foucault: Towards a Gay Hagiography. N.Y.: Oxford University Press, 1995. — 256 p.
  32. Warner, M. Fear of a Queer Planet: Queer Politics and Social Theory. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1993. — 368 p.
  33. Лехциер В. Л. Болезнь: опыт, нарратив, надежда. Очерк социальных и гуманитарных исследований. Вильнюс: Logvino literatūros namai, 2018. — 312 с.
  34. Хомякова Е. Г. Эгоцентризм речемыслительной деятельности. Дис. док. филол. наук. СПб, 2002. — 250 с.
  35. Bruner, J. S. Life as narrative. In: Social Research. 71 (3), 2004. P. 691–710.
  36. Анкерсмит, Ф. Нарративная логика. Семантический анализ языка историков. М.: Идея-Пресс, 2003. — 360 с.
  37. Butler, J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. N.Y.: Routledge, 1990. — 272 p.
  38. Батлер Дж. Присвоение телом гендера: философский вклад Симоны де Бовуар. In: Женщины, познание и реальность. Исследования по феминистской философии. М.: РОСПЭН, 2005. — С. 292–303.
  39. Дмитрий Кузьмин (р. 1968) — исследователь русскоязычной поэзии, поэт. переводчик; редактор журнала актуальной поэзии «Воздух»; кандидат филологических наук, автор монографии о моностихе.
  40. Михаил Кузмин (1872–1936) — яркий представитель поэтической сцены первых десятилетий XX века, известный, в первую очередь, стихотворными циклами «Александрийские песни» (1904–1905) и «Форель разбивает лёд» (1927), а также повестью «Крылья» (1906), в которых эксплицитно артикулированы гомоэротичные мотивы.
  41. Евгений Харитонов (1941–1981) — яркий представитель т.н. «неподцензурной поэзии» второй половины XX века; лауреат Премии Андрея Белого (1981, посмертно).
  42. Александр Миронов (1948–2010) — поэт, переводчик; один из ключевых, наравне с Еленой Шварц и Виктором Кривулиным, ленинградских представителей «второй культуры» 1960–1980‑х гг; лауреат Премии Андрея Белого (1981); автор культовой поэмы «Осень андрогина» (1978).
  43. Александр Ильянен (р. 1958) — российский прозаик и поэт, автор романов «И финн» (1997), «Дорога в У». (2000), «Бутик Vanity» (2007), «Пенсия» (2015); лауреат Премии Андрея Белого (2007).
  44. Ярослав Могутин (р. 1974) — поэт и фотограф; автор сборника «SS: Sсверхчеловеческие Superтексты»; лауреат Премии Андрея Белого (2000).
  45. Lauretis, T. de. Queer Texts, Bad Habits, and the Issue of a Future. In: GLQ: A Journal of Lesbian and Gay Studies. 17 (2–3), 2011. Р. 243–263.
  46. Пилчер А. Краткая квир-история искусства. М.: AdMarginem, 2019. 168 c.
  47. Scroggins M. Coming Down from Black Mountain. In: Parnassus – Poetry in Review. 33 (½), 2013. P. 340–367.
  48. Панова О. Ю. Течения американской литературы первой половины XX в. // Литература двух Америк. Сетевая версия. 2017. С. 1–11.
  49. напр.: [Vincent, J. Queer Lyrics: Difficulty and Closure in American Poetry. London: Palgrave Macmillan, 2002. — 215 p.], [Vasvári, L. O. Queer Theory and Discourses of Desire. CLCWeb: http://docs.lib.purdue.edu/clcweb/vol8/iss1/2].
  50. см. Lauretis, T. de. Queer Texts, Bad Habits, and the Issue of a Future [45]: «not only works against narrativity <…> but also pointedly disrupts the referentiality of language and the referentiality of images».
  51. см. Lauretis, T. de. Queer Texts, Bad Habits, and the Issue of a Future [45]: «a queer text carries the inscription of sexuality as something more than sex».
  52. Так, итальянская исследовательница характеризует квир-пространство как «пространство перехода, смещения, течения и трансформации; <пространство> не референциальное, но фигуральное» [см. Lauretis, T. de. Queer Texts, Bad Habits, and the Issue of a Future [45]: «the space of a transit, a displacement, a passage and transformation, not a referential but a figural space»].
  53. Краткий обзор американской квир-поэзии 1990‑х–2010х гг. был представлен мной на лекции «Квир-письмо и квир-прочтение», прочитанной 26 января 2020 в книжного магазине «Порядок слов» (Санкт-Петербург): https://www.youtube.com/watch?v=xOTUWnXw4jE
  54. Котов М. Уточненные ласки. ВАВИЛОН: http://www.vavilon.ru/texts/kotov1.html
  55. Гатина Д. Невероятные прыжки за первой помощью. КвирКультура в России: https://queerculture.ru/poetry/gatina/pryzhki
  56. Лексико-семантический вариант значения, реализуемый словоформой мыслей, за счет усилителя так обретает характеристики, не обнаруживаемые в языковых контекстах, типичных для данного инварианта: исчисляемость (напр.: *у меня было 315 глубоких мыслей) и пространственную глубину (напр.: *глубина этой мысли составляет 17 метров)
  57. Тематический императив — семантическая основа текста, закрепленная в языковой культуре в виде стабильно узнаваемого фрейма (языковая модель опыта) и маркированная за счет включения в текст ряда конституирующих его элементов (см. Толочин И. В. Ценностное суждение как семантическая база поэтического текста. In: Хомякова Е. Г. (ред.) Язык как культурный код нации. Издательство Санкт-Петербургского университета: Спб., 2014. С. 195–206).
  58. Соколов И. голем учится ходить. Polutona: https://polutona.ru/printer.php3?address=1004010631
  59. Миронов Н. Метафизика пыльных дней. Новая литературная карта России: http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2008–2/mironov/view_print/
  60. см. у Баратынского: Красот подсолнечных алмаз, // Любовь души, веселье глаз (Баратынский Е. Переселение душ: http://feb-web.ru/feb/boratyn/texts/br2/br22052-.htm?cmd=p); у Фета: <…>лучезарный, неизменный // Хранитель вечной чистоты (Фет А. Алмаз: https://rustih.ru/afanasij-fet-almaz/).
  61. Вспомним устойчивую мотивную структуру «глаза как зеркала души» (также см. Баратынский [60]).
  62. Чернышев Ф. В их мирах я и есть изменения. Ф‑Письмо на syg.ma: https://syg.ma/@galina‑1/fridrikh-chiernyshiov-v-ikh-mirakh-ia-i-iest-izmienieniia
  63. Агамалова Л. Латынь для лесбийского вокабуляра. Ф‑Письмо на syg.ma: https://syg.ma/@galina‑1/lolita-aghamalova-latyn-dlia-liesbiiskogho-vokabuliara
  64. ср.: пульсирующая пизда // завораживающая время из текста «utopia наконец мы встретились» // Агамалова Л. Латынь для лесбийского вокабуляра
  65. Герчиков Д. Дневник Тома Рэддла. L5 на syg.ma: https://syg.ma/@kirill-korchaghin/dmitrii-gierchikov-dnievnik-toma-reddla
  66. Источник примера: https://hpw.fandom.com/ru/wiki/Том_Реддл
  67. Целоватова М. Подборка на сайте Премии АТД: https://atd-premia.ru/2019/07/30/mariya-celovatova-2019/
  68. т.е. план выражения без плана содержания; пустые формы; десемантизированные знаки.
  69. Неклесса Л. Тело-тюльпан. Ф‑Письмо на syg.ma: https://syg.ma/@galina‑1/liza-niekliessa-tielo-tiulpan
  70. Краснопер И. На месте той. Ф‑Письмо на syg.ma: https://syg.ma/@ekaterina-zakharkiv/inna-krasnopier