Николай Канунников. В дни упадка

Шпенглер О. Человек и техника. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2025.

Параллели

Торстейн Веблен — экономист-классик, основоположник институциональной теории — в 1914 году, будучи профессором Университета штата Миссури, выпускает книгу «Инстинкт мастерства и структура промышленного производства». Эта работа, позитивистская и по замыслу, и по структуре, пропитана духом универсализма. Веблен, как и другие его сожители по Прекрасной эпохе, объединяет факты биосоциальной жизни так, чтобы они имели, выражаясь математически, форму вектора. «Что такое институт?» — Веблен был одним из первых, кто задался таким вопросом и вызывался отвечать на него; по его мнению, институт — это привычки мышления, которые формируют поведение отдельных людей и общества в целом. Привычки могут быть выработаны индивидом самостоятельно, а могут быть представлены в виде автоматизмов (как, например, чистка зубов или расчесывание волос по утрам) или инстинктов (зажать уши при громком звуке или сбиваться в пары при холоде). Привычки подвержены влиянию и чисто социальных факторов — норм культуры, религии и государства. Сама природа человека содержит в себе будущие неприродные институты. Все это знание Веблен полагает в области менеджмента производств.

В 1902 году в Лондоне один из теоретиков анархизма (и по совместительству географ-энциклопедист) Петр Кропоткин издал монографию «Взаимная помощь». Кропоткин написал ее с целью опровергнуть тезис Чарльза Дарвина, что суть эволюции — в борьбе видов за место под солнцем. Напротив, утверждает он, жизнью руководит не жажда борьбы и гипернасилия, если только они не выступают последним средством самообороны, а осторожная взаимоподдержка. Кропоткин вспоминает свои путешествия по Сибири и книжные изыскания, и на примерах жизни насекомых, птиц, животных и человеческих сообществ на разных этапах развития (от древних общин до средневековых гильдий) демонстрирует, как распространена взаимная помощь. Как всякий мыслитель первой половины XX века, Кропоткин тоже пробует себя в создании универсальной теории, и по-своему у него получается. Его тезис о том, что животные способны на взаимную помощь в силу инстинктов, а человек — еще и в силу осознания своих потребностей и наличия идеалов — стройно аргументирован целой монографией.

Adolf Hitler’s bunker, Berlin, 1945 © LIFE

В 1931 году в Мюнхене Освальд Шпенглер — философ-релятивист и публицист ницшеанского толка — публикует небольшую работу «Человек и техника». Структура работы напоминает уже упомянутые выше: Шпенглер выводит свой тезис — что техника суть метод борьбы — и затем приводит его биосоциальную аргументацию. Есть, например, растения с шипами; хотя шипы есть метод борьбы за выживание, их нельзя назвать техникой розы, потому как она не обладает волей распоряжаться шипом. Техникой обладает травоядное животное, но мастерски овладевает ей хищник, так как способен проявить волю. Затем Шпенглер пишет, что человек — наиболее искусный хищник и приводит на этот счет спекулятивно-исторические аргументы.

Объекты этих трех работ имеют мало общего. Однако форма работ и тип аргументации удивительно похожи: тезис — факт из жизни растений — факт из жизни животных — факт из жизни человека на разных этапах развития. Математический луч устремлен от более простого к более сложному, от несознательного — к сознательному. Рассуждения Веблена, Кропоткина и Шпенглера динамикоориентированы. Эту характеристику можно назвать ключевой для мыслителей первой половины XX века: все находится в движении и изменениях, одно вливается в другое.

Такой обзор интеллектуального контекста необходим для того, чтобы подступиться к следующему рассуждению. Экономика как дисциплина обретает свою современную форму в конце XIX и начале XX века — когда формируется динамическая концептуальная рамка всякой теории. Экономику можно назвать содержательным ядром идеи динамики, той силой, которая разметала статику викторианской эпохи и открыла будущее. Идеи же Шпенглера остаются реакционными во многом потому, что автор, будучи человеком старой закалки, не успевает адаптироваться к миру динамики.

Неэкономические основы техники

Экономика — это сеть обменов товарами и услугами при самых разнообразных заданных условиях (от законодательных до климатических). И потому от взгляда теоретиков зачастую упускается аспект производства. Микроэкономическая теория, конечно, в той или иной степени затрагивает этот аспект: например, она изучает, какой объем товара нужно изготовить фирме, чтобы удовлетворить существующий спрос. Но аспект все так же тесно связан с внешним контуром жизни производителя и предстает скорее его производной, чем отдельным феноменом. Техника — не столько как оборудование, сколько как метод, умение — оттенена экономической, меновой, логикой.

В «Человеке и технике» Шпенглер прямо критикует подход к технике как к машине, который стал распространен в среде экономистов в конце XIX века (особенно в среде социальных утопистов). Шпенглера — с некоторыми оговорками — можно назвать антропологом техники, хотя в своих рассуждениях он выходит за пределы одной дисциплины. Впрочем, ему не близок и метафизический подход к технике, наиболее известным представителем которого является Мартин Хайдеггер с его «Вопросом о технике».

Мне кажется, будет любопытно соотнести идеи Шпенглера с экономической наукой (в первую очередь с микроэкономикой). Современная экономическая теория не всегда оценивает антропологический и технокультурный пласт человеческой деятельности. Если перенести шпенглеровскую идею «мысли руки» и «воли к власти» в микроэкономику, то можно обнаружить иные объяснения предпринимательского поведения, деградации мастерства и появлению потребительства. В долгосрочной перспективе это позволяет формулировать не только теории роста, но и теории увядания экономических форм. Для начала я разберу идеи Шпенглера из его эссе, а затем соотнесу их с теорией.

В «Человеке и технике» он продолжает развивать свои идеи из главного труда «Закат Европы» в разрезе техники. Западный человек, по его мнению, создавая технические приспособления как вспомогательные, к началу XX века сам стал вспомогательным средством к машине. Это одна из причин, почему европейские страны начали терять мировое господство. Некогда создав совершенные механизмы, призванные укротить природу, европейцы подчинили себя им. Роли творцов они вынуждено предпочли роль раба станка.

Чтобы понять этот парадокс — творение, подчинившее творца — Шпенглер предлагает совершить радикальный поворот в понимании техники. Он отказывается от распространенного инструментального взгляда, который видит в технике лишь совокупность машин и орудий. Для него это вульгарный материализм. Вместо этого Шпенглер, подобно биологу, вскрывающему ткани, находит сущность техники в более глубоком, досознательном пласте бытия. Техника, утверждает он, есть тактика всей жизни. Это не что иное, как воля к власти, опредмеченная в методе.

Подобную «хищническую» природу техники Шпенглер проецирует на человеческую историю, встраивая ее в свою спекулятивную антропологию. Рука первобытного человека и заостренный камень на его копье возникают одновременно: так зарождается «мысль руки», практический интеллект, мыслящий категориями средства и цели. Это принципиальный разрыв с видовой техникой животных. Человек не инстинктивно владеет орудием, как паук паутиной, но изобретает его, делая свою тактику жизни изменчивой, личностной и, следовательно, историчной. В этом его величие и его проклятие. Освободившись от оков вида, он вступает в безнадежную, но величественную борьбу со всей природой.

Следующая мутация — возникновение речи и предприятия — рождает более мощную технику организации. Язык становится орудием координации, позволяющим реализовывать сложные, растянутые во времени замыслы. Но платой за эту мощь становится разделение на вождей и ведомых. Мышление окончательно отрывается от делающей руки, и человек-хищник, стремясь к невиданной власти, сам попадает в клетку созданной им же организации. Он делает себя объектом собственной воли к власти.

Вместо того чтобы направлять технику, европейский человек вынужден обслуживать ее. Конвейер Форда — это не триумф метода, а его вырождение, точка, где тактика жизни окончательно отделяется от жизни, превращаясь в бездушный, принудительный ритуал. Машинная техника, будучи порождением «фаустовской души», обречена разделить ее судьбу — стать артефактом прошлого.

Что происходит с этой трагедией на микроуровне, в цеху, у станка, в сознании отдельного экономического агента? Классическая теория, разбирая фирму, видит в ней черный ящик, преобразующий затраты в выпуск товаров. По Шпенглеру человек — хищник с руками, а значит, любая его производственная деятельность есть продолжение хищнической тактики жизни. Однако фордистский конвейер, этот апофеоз промышленной эффективности, есть не что иное, как система кастрации хищника. Он методично отчуждает «мысль руки», превращая работника из субъекта, владеющего методом, в объект, обслуживающий чужой замысел.

Через спекулятивные идеи Шпенглера можно взглянуть и на фигуру вождя как предпринимателя-хищника. Он руководствуется не представлениями об эффективности и повышении дохода, а самой возможностью творить и властвовать. Доход — лишь побочный эффект, подтверждение правильности выбранной «тактики». Пока воля предпринимателя-хищника жива, фирма растет и побеждает конкурентов. Но когда/если во главе встает наемный управленец, фирма начинает медленное движение к упадку, даже если ее бухгалтерский баланс еще идеален. Экономическая наука на всегда учитывает подобную волю к власти, а потому не всегда может предсказать точку перелома в судьбе отдельной корпорации.

Шпенглеровские идеи можно приложить и к теории потребления. Homo Economicus выбирает между, например, яблоками и апельсинами, максимизируя индивидуальную полезность. Хищник же выбирает между демонстрацией силы и смирением. Покупка роскошного автомобиля предстает не оптимизацией транспортной функции, а актом доминирования и демонстрацией силы. Рынок роскоши с этой точки зрения видится наиболее полным выражением воли к власти, вытесненной из сферы производства в сферу потребления.

Микроэкономика, пересмотренная через призму «Человека и техники», превращается из науки о рациональном выборе в науку о страстях. Она изучает, как изначальная воля к власти человека-хищника наталкивается на созданные им же самим институты — конвейер, корпоративную иерархию, рынок — которые эту волю подавляют, канализируют в потребительство. Такая дисциплина руководствуется предпосылками не о рациональности агента, а о том, что в любой момент система может взорваться изнутри, стоит того захотеть ее хищнику-владельцу. Смещение фокуса дисциплины, которая наконец-то замечает не только цены и объемы, позволяет увидеть и ту скуку, что разъедает душу работника у конвейера, и ту неутолимую жажду победы, что гонит вперед основателя фирмы.

А нов ли этот подход?

Применение идей Шпенглера к микроэкономическим категориям закономерно вызывает вопрос, насколько неординарен и нов такой подход. Ведь, с одной стороны, известные неоклассические модели фирмы или потребительского поведения учитывают динамичность используемых данных, но, с другой стороны, не учитывают роль самого предпринимателя. В таких моделях на показатели принято смотреть как на самостоятельные, существующие в вакууме нескольких предпосылок и автономно от решений и взглядов ответственных лиц.

Подход австрийского экономиста Йозефа Шумпетера (и современника Шпенглера) может иметь, как видится, ряд пересечений с применением идей Шпенглера к микроэкономике. Представляется, что концепции Шумпетера о созидательном разрушении могут быть неожиданным мостом между экономической теорией и шпенглеровской философией.

По Шумпетеру экономика — это не система равновесных состояний, а процесс непрерывного становления. Фирма в его понимании — воплощение предпринимательской воли. Такой подход обнаруживает параллель со шпенглеровским пониманием техники как продолжения человеческой воли. То, что у Шпенглера предстает как тактика жизни, у Шумпетера проявляется в предпринимательском действии как создании новых комбинаций ресурсов.

Микроэкономический анализ у Шумпетера строится вокруг ключевой фигуры предпринимателя-новатора. Его мотивация выходит за рамки утилитарной логики: радость творчества и воля к созиданию определяют его действия в большей степени, чем расчет прибыли. Эта психологическая характеристика перекликается с шпенглеровским образом человека-хищника, чья деятельность является формой самоутверждения. В обоих случаях человек выходит за пределы чистой рациональности в сферу экзистенциальных выборов.

Шумпетер показывает, как формализация предпринимательской функции меняет природу экономической динамики. Когда инновации становятся рутиной, предприниматель-новатор уступает место менеджеру-администратору. Эта трансформация перекликается с интуицией Шпенглера о неизбежном вырождении живого импульса в механические формы. Оба мыслителя демонстрируют, как внутренняя логика развития сложных систем ведет к их принципиальному преобразованию.

Утверждать, что идеи Шумпетера и Шпенглера взаимодополняемы, было бы грубой ошибкой, однако качественные параллели между идеями обоих мыслителей обнаружить можно. Как минимум для обоих важна идея динамики — бесконечной трансформации человека и окружающей его реальности.

Контуры новых теорий

В конце своей работы Шпенглер пишет:

«Терпеливо и без надежды стоять на проигранных позициях — таков наш долг. Стоять, как тот римский солдат, чьи кости нашли перед воротами Помпеи, погибшего, потому что ему забыли отдать приказ об отходе во время извержения Везувия [перевод: Алексей Руткевич]».

Цитата исполнена трагизма, но для экономиста может послужить отправной точкой в размышлениях о природе динамики. Ключевые концепции и модели разработаны так, чтобы описывать экономический рост и развитие. Но многие исследователи (например, недавний нобелевский лауреат Джоэль Мокир, получивший награду за «определение предпосылок устойчивого экономического роста посредством технологического прогресса») уже пишут, что рост — феномен последних двух столетий, а большую часть истории человечество жило в состоянии стагнации или рецессии. Нащупать скорее интуитивно, чем научно, концептуальные рамки новой (или альтернативной?) теории, привлекая на помощь идеи других дисциплин о человеке, а в первую очередь философии, — та задача, которая видится мне особенно важной в настоящее время. Быть может, мы близимся к новой эпохе, для понимания которой нужны модели не роста, но увядания.