В оформлении материала использованы кадры из фильма режиссеров братьев Кононовых «Backrooms. Enderman» (2025). Фильм доступен на Youtube по ссылке.

В центре предлагаемого текста — словосочетание «лиминальные пространства», которое используется в основном для именования соответствующей интернет-эстетики. В русскоязычной литературе по социологии и антропологии оно широкого применения не нашло, в качестве отдельного термина не выведено, в связи с чем мы будем исходить из тех немногих входных данных, что известны нам по преимуществу из тематических ресурсов в сети. Англоязычных статей, содержащих словосочетание «лиминальное пространство», больше, но понятие используется в готовом виде обычно исключительно инструментальным порядком и мало подвергается теоретической рефлексии¹. Поскольку предзаданное определение лиминальных пространств и перечень однозначных его сущностных характеристик отсутствуют и в рамках текста только планируется к ним приблизиться, начнем с выделения нестрогих черт лиминальных пространств на основе существующего неакадемического дискурса вокруг них. Кроме того, сделаем оговорку, что мы не ставим своей целью разделить все мировое пространство на лиминальные его области и нелиминальные на основе соответствующего наличествующего или отсутствующего у них свойства лиминальности, так как по мере развертывания рассуждений предполагается прийти к такому пониманию изучаемого явления, которое будет охватывать лиминальные пространства как явление составное и гетерогенное. Предварительно поясним: на основе интуиций автора данного текста и имеющегося обсуждения относительно объекта исследования делается предположение, что лиминальные пространства — не место встречи уже предзаданных сущностей в виде субъекта и объекта и не воспринимаемый объект в противовес субъекту-наблюдателю, а результат вступающих во взаимодействие онтологически гетерогенных сил (требуется больше участников, нежели чем пустующее место и тот, кто его видит), еще и зачастую темпорально ограниченный. 

Упоминание об интернет-эстетике ставит вопрос о модусах существования лиминальных пространств, ведь мы можем иметь дело как с пустой парковкой, так и с изображением этой самой парковки, с изображением архитектурного пространства определенного города на фоне зданий другого города или с плодом деятельности искусственного интеллекта, где это пространство не будет иметь четкого референта в «реальном» мире. Однако может показаться, что в таком случае лиминальность есть свойство, которое может быть более или менее выражено в рамках конкретного пространства, и может возникнуть ощущение зависимости между степенью лиминальности и степенью «реальности» самого пространства. Наш подход к изучаемому явлению и упор на то, что это именно явление, а не свойство, которое можно приписать чему бы то ни было, в дальнейшем прояснится благодаря раскрытию того обширного комплекса элементов, которые должны быть задействованы, чтобы явилось то, что принято называть лиминальными пространствами. 

Лиминальность как таковая отсылает к limen и далее уводит по двум направлениям: латинское limen (порог, вход) (далее: limus (поперечный, пересекающий) — limes (граница)) и греческое λιμήν (залив, гавань, устье). Пограничный характер репрезентированных в сети лиминальных пространств представляется почти очевидным, ведь зачастую к ним относят пустые коридоры, аэропорты, вокзалы и прочие транзитные помещения, однако иногда к ним добавляются и места пребывания менее переходного характера, но заброшенные или, в соответствии с временными параметрами их функционирования, пустующие. Помимо упомянутой транзитности можно выделить как характеристики самих пространств, так и описания переживания нахождения в них: лиминальные пространства обычно безлюдные, зачастую переходные, незаметные в обычное время их использования, наблюдатели же испытывают, как правило, противоречивые, а подчас и трудно дифференцируемые комплексы ощущений. 

Следует отделить словосочетание «лиминальные пространства» от лиминальности, как она понимается обычно в антропологии со времен Арнольда ван Геннепа, введшего данное понятие в оборот социальных областей знания². Он среди обрядов выделял как те, что связаны с преобразованиями отдельных индивидов или их групп, так и те, что отмечают переходы во времени (например, сбор урожая), однако для всех действует универсальная базовая структура: обряды сепарации, обряды перехода (лиминальные обряды) и обряды включения (постлиминальные обряды), при этом все три части могут быть продублированы в рамках второй стадии. В этом проявляется большая рефлективность лиминальных обрядов в сравнении с другими, произрастающая из возможности приложения собственных процедур к себе с последующим усложнением и детализацией. Изучаемые же нами современные лиминальные пространства могут стать препятствием для постлиминальных ритуалов, порождая «застревание» на этапе перехода, делая его неопределенно длящимся или размывая сами его критерии, возможность такого «застревания» была замечена еще одним известным исследователем лиминальности Виктором Тернером: им был предложен вариант «лиминоидных» феноменов³. И, на наш взгляд, эстетика лиминальных пространств с этим прилагательным согласуется в большей степени (мы бы предпочли называть их «лиминоидными пространствами» вместо «лиминальных», но пока остановимся на общепринятом варианте), ибо такие пространства как раз сохраняют только условную присоединительную возможность (нейтральное ожидание, как было отмечено ранее), в действительности же демонстрируя отказ от коммуникации. Однако заметим, что у Тернера нет отдельного рассмотрения лиминоидных пространств в противовес лиминальным: ван Геннеп и Тернер говорили больше про лиминальность/лиминоидность как характеристики самих событий в жизни сообществ, они могли быть отнесены как ко времени (и зачастую больше уделялось внимания этим аспектам), так и к пространству или иной характеристике.

Лиминальные пространства могут быть рассмотрены как места с некоторым разрывом в коммуникации в том числе, поскольку зачастую должны были по своему назначению функционально соединять одно с другим, быть незаметным проводником, но, утрачивая эту функциональность, с одной стороны, становятся заметными и приобретают некую автономию, с другой, все-таки являются неким слепым пятном ввиду (частичной) утраты функциональности (на уровне не преобразованного культурой пространства функция перехода сохраняется, для циркуляции людей в рамках социальных процессов и мобильности — в гораздо меньшей степени), а также представляют собой сложные для интеракции вещи (непонятно, что с ними делать и стоит ли делать что-либо). Коридор геометрически ограничивает и направляет движение довольно неизбежным образом, если только впоследствии не начинает ветвиться и предлагать вариации движения, в рамках же текущего отрезка выбора шествующий по нему практически вынужден ему подчиняться как по соображениям грубо-материальным (стены, толпа), так и по более общественно направленным (нельзя просто так повернуться назад, но можно «сыграть», посмотрев в телефон, словно ты что-то забыл). Разберем более подробно предложенный в одном исследовании, посвященном лиминальным пространствам, термин «телеологическая авария», отражающий эту черту разрыва в коммуникации; сами авторы, Дарья и Матвей Чертовских, раскрывают его как «сбой в цели, сбой в назначении». Авария в некотором общем понимании — это когда что-то идет не так. Кроме того, есть аварийные состояния домов, например, когда здание находится в ситуации постоянно нависающей угрозы разрушения. И это различие важно, так как представляется, что словосочетание «аварийное состояние» находится в  более близком отношении к лиминальным пространствам: в первую очередь, благодаря «состоянию», потому что акцент делается на длительном — притом зачастую на неопределенно длительном — пребывании в таком «положении вещей», во-вторых, из-за нейтрального ожидания, присущего как лиминальным пространствам (ожидание посещения, ожидание уничтожения, ожидание преобразования), так и аварийным домам (ожидание переселения, ожидание разрушения), кроме того, указанная ранее длительность ведет к сглаженной хроникализации такого состояния, когда существовать более выносимо, чем в ситуации полноценной аварии, но устранить это одномоментно оказывается зачастую невозможным. Телеологическая же составляющая понятия связана с функциональностью пространств, которые перестают выполнять свою социальную функцию, при этом говорится, что «пространство вырывается из контекста, и происходит эксгумация внутренне присущей странности вещи, странности пространства». Возможно, имеет смысл говорить и о вырывании контекста из насыщенного культурой пространства, последнее же как раз основной частью, каркасом остается там, где и находилось ранее, но и приписываемая — при этом подчеркнуто изначально приписываемая — странность высвобождается ли? Каким образом эта странность может быть внутренним свойством пространства, или вещи, или вещи в пространстве? Повседневный опыт подсказывает, что обнаружить вырывание из контекста привычной вещи, например, сломавшейся ложки в процессе приготовления еды, намного более представимо, нежели чем целого пространства (включающего в себя в том числе предметы разной степени функциональности). Должно случиться что-то достаточно внушительное для выключения его из социальной жизни, но даже в этом случае мы получим нечто очень гротескное. В связи с этим на данном этапе мы бы ограничились более скромным подсвечиванием некоторой «сбойности» посредством использования того же «аварийного состояния». «Сбой в назначении» делает лиминальные пространства менее предсказуемыми, мы сталкиваемся с чем-то не вполне знакомым, однако, с другой стороны, в обсуждениях данной интернет-эстетики значимую часть занимают описания переживаний ностальгического характера, связанных с созерцанием этих пространств, при этом отсылают они к довольно личным воспоминаниям.

В связи с лиминальными пространствами неизбежен разговор о границах, где одно сменяется другим или где нечто — при пересечении — перестает быть собой, становясь чем-то иным. Представляется, что для разговора о границах можно привлечь теорию Никласа Лумана, который, во многом опираясь на идеи Спенсера-Брауна, предлагает в рамках теории систем такое определение «границы», согласно которому она становится «формой с двумя сторонами». Для прояснения последней формулировки потребуется краткое резюмирование оснований самой теории. Системы представляют собой нечто замкнутое, но операционно: связи с внешним миром присутствуют, однако система поддерживает себя благодаря внутренним процессам и подсоединительным возможностям коммуникативных актов самой системы. Основанием и одновременно продуктом внутрисистемных процессов служит смысл, чье существование строго ограничено рамками этих актов и невозможно за их пределами. Противоположностью смысла оказывается не бессмыслица в привычном понимании (например, набор слов, синтаксически нестандартно организованных, или конструкция, синтаксически как раз приемлемая, но состоящая из отсутствующих в данном языке слов), но такое отсутствие смысла, которое сродни хаосу, и это отсутствие выражается в спенсер-брауновском «unmarked space» («немаркированном пространстве»). Исключенное в процессе оперирования смыслом наличествует, наличествует упорно и в том числе дает возможность чему-то второму быть проявленным, быть актуализированным. Исключенное способствует полноте системы, которая включает в себя, помимо актуализированного, также и теневое потенциальное как отложенную вероятность, однако если впоследствии и актуализированную, то с учетом предоставленного «коридора возможностей», доступного после очередного отбора⁴. Форма смысла определяется Луманом как дифференция актуального и потенциального, и такое «различение выстраивается в виде двойной асимметричности. Ведь и актуализированный смысл был и остается возможным, а возможный смысл все еще способен стать актуальным»⁵. Здесь важно сделать оговорку о достаточно абстрактной трактовке нами лиминальных пространств, в связи с чем они будут рассматриваться и в отношении к теориям, которые касаются языка, социальных систем и прочих категорий, порой далеких от пространственно-материальных сторон. Не могут ли лиминальные пространства становиться затеняемой стороной формы или и вовсе чем-то вроде «unmarked space»? В одной прочитанной Луманом лекции для понимания «unmarked space» предлагается представить нарисованный на белом листе бумаги знак (например, круг), но такой, который не предполагает учета контекста (мира вокруг) в данный момент и отличия его от чего-то другого⁶. О затруднениях такого рода представлений писал Витгенштейн: «Это пространство я могу мыслить пустым, но не могу мыслить предмет без пространства»⁷. Однако в целом логические пространства раннего Витгенштейна и системная теория Лумана сходятся в этом «встраивании отрицаемого». Лиминальные пространства можно считать пустующими, но неизбежно встроенными в индустриальный пейзаж, культуру, сколь бы покинутыми жизнью они ни казались и как бы эту культуру своей внутренней «странностью» они ни отрицали. При таком подходе они рассматриваются как продукт социальных процессов, а поскольку их производят в таком случае оперирующие смыслами системы, а не камни, например (пусть и камни могут быть частью этих самых пространств, а также могут быть распознаны системой), то встает и вопрос об их роли в коммуникации и об успешности последней, ведь ранее нами сообщалось, что здесь может иметь место разрыв/сбой/аварийное состояние. Луман сосредотачивается на коммуникации как базовой операции системы и на присоединительной возможности (ожидание подсоединения), благодаря которой можно делать выводы о развитии этой системы. Лиминальность тоже может стать гранью потенциального присоединения и вытекающего усложнения? Скорее та ее версия, о которой писал ван Геннеп, лиминальные же пространства, интересующие нас, не дают оснований для продуктивного коммуникативного акта. 

При восприятии лиминальных пространств можно потерять ощущение границ собственного тела, когда это пространство будто поглощает находящегося в нем наблюдателя. Однако нельзя не отметить, насколько часто мы «теряем» собственные тела в гораздо более типичных повседневных и насыщенных социальными действиями местах: пребывание в обществе часто требует в определенной степени забвения, откладывания биологических потребностей, терпения неудобств (затекшая спина на длительном совещании, колючий свитер, который нельзя снять в определенном окружении). Сама обстановка заставляет нас быть вовлеченными в происходящее или если не забыть полностью о неудобствах, то хотя бы внешне производить впечатление полного их игнорирования, лиминальные же пространства могут побудить забыть о теле (или иначе его воспринять) без намеренных усилий в вовлечении, в их восприятии ведущую роль играют глаза, а не тело. 

Зададимся вопросом о местоположении изучаемых пространств: где они находятся? Не находятся — но конструируются? — не конструируются, но появляются. Михай Спариосу выявляет различие между лиминальным и маргинальным: лиминальное не окраина (в отличие от маргинального) и не определяется по своему отношению к некоему установленному центру. В связи с такой формулировкой возникают закономерные вопросы относительно местонахождения «лиминального», которое отдаляется от центра, «часто — необратимо», но при этом как будто исключает для своего нахождения использование привычных мер⁸; лиминальное не противоположность центрального, но внеположность ему (как «unmarked space», возможно), что еще более затрудняет даже простую представимость такого пространства. 

Не ставя целью четко определить, но лишь наметить различие и отграничить, обратимся к понятиям, частично похожим на «лиминальные пространства», тем самым пополним наш список их основных характеристик, в первую очередь благодаря пониманию того, чем они не являются. Начнем с антрополога Марка Оже с его противопоставлением мест и не-мест. Именно последние мы склонны рассматривать как связанные с лиминальными пространствами генетически. «Место» следует понимать в духе Марселя Мосса, т.е. как сугубо антропологическое, для Оже это разница также между классической антропологией и тем, что более ей не является (как и у Тернера различие между лиминальным и лиминоидным простирается далее: между традиционным обществом и обществом модерна). Если мы берем человека, исследуемого классической антропологией, то он для нас человек тотальный, синтетический продукт некой целостной культуры и собственных индивидуальных черт, причем эти две составляющие не просто слиты друг с другом, но индивидуальность не противопоставляется коллективному, она существует в нем и благодаря ему. Общественная жизнь условных туземцев удобно сводима к универсуму знаков, где каждое действие что-то да значит, нет пустот, есть маленький отрезок реальности, репрезентирующий Целое без остатка. Действия совершаются, чтобы закрепить эту семиотическую связь, здесь язык всегда воплощает себя с минимальными вариациями. Отрезок состоит из антропологических мест, концентрированного воплощения символического порядка, где всё и все значимы⁹. Не-места функциональны, но склонны эту функциональность терять, транзитны и условно анонимны. Сама пространственная укорененность — но приобретенная — служит основанием для построения сообщества, для формирования идентичности, что теряет значение для сообществ современных, пространственно разрозненных, гетерогенных, состоящих из участников, функциональность которых условна и подвержена флуктуациям¹⁰. Антропологическое место предполагает идентичность, отношения и историю, не-места же очень часто лишь связаны с функциональностью и чисто формальным воспроизводством во имя удобства скольжения. Однако последние ввиду своей большей нейтральности позволяют действовать в них вне строго очерченных сценариев и тем самым могут служить основой дальнейших областей лиминального. В не-местах присутствуют люди, при этом они редко занимаются наблюдением и живут повседневную, сосредоточенную на себе жизнь, в лиминальных же пространствах поведение находящегося там наблюдателя нельзя назвать повседневным и нерефлективным, ему буквально нечем заняться там из привычных и общепринятых дел. Пространство транзита адаптировано для посетителей, но неантропологично в смысле легкости «отслаивания» пространства от человека, где последний столь же функционально заменяем для первого, как и в обратном случае. Не-места Оже можно рассматривать как продолжение пространств путешественника, а также как прообразы лиминальных пространств за счет еще большего ускорения скольжения между находящимся внутри и окружающим. 

Можно ли говорить о том, что они уже содержат в себе лиминальность как некую отложенную возможность, или она возникает позднее и привносится полностью извне? Идет ли речь о разрастании пустот, которые в рамках проектирования должны были по плану служить чему-то более конкретному? Отметим еще и то, что и заброшенная церковь, например, изначально будучи вполне антропологическим местом, может превратиться в лиминальное пространство. И необязательно это свойство самих мест, да и появление наблюдателя само по себе не «активизирует» эти скрытые свойства мест, от наблюдателя требуется намного больше, чем просто появление. Оже рассматривает не-места только с антропологического ракурса, выводы об их онтологическом статусе, модальных характеристиках делать затруднительно, нас удовлетворит лишь их условная не-антропологичность и транзитивность, роднящая их с лиминальными пространствами. 

Далее рассмотрим «какие-угодно-пространства» из работ Жиля Делеза о кино. Делез подчеркивает важность понимания «каких-угодно-пространств» не в качестве универсальных, но в качестве содержащих импульс виртуальной сочетаемости, которая в свою очередь становится возможной благодаря утрате установленных метрических отношений между частями таких пространств¹¹. Это реализуется посредством изображения, например, индустриальных пейзажей, лишенных своего привычного наполнения, в первую очередь, двигающихся людей. У Михаила Ямпольского в книге «О близком. Очерки немиметического зрения»¹² высказывается мысль о том, что наименее экспрессивное в кино (имеются в виду предметы мебели и прочие нечеловеческие объекты, мало склонные к активностям, а также их ансамбли) обладают большими расширительно-семантическими возможностями, в то время как экспрессия человеческих чувств на экране склонна к уплощению. Даже если лиминальное является по совместительству местом памяти, оно достаточно нейтрально, чтобы быть местом памяти не для меня одного, а для многих (сочетание стерильной анонимности с интимностью воспоминаний). И какие-угодно-пространства Делеза пусть и становятся местом ожидания аффекта, но их опустошенность работает благодаря тому, что вне есть нечто другое, очень человеческое и обитаемое; можем добавить и то, что лиминальные пространства работают благодаря тому, что их можно противопоставить социально более наполненным местам. 

Потеря не-местами символических аспектов сопряжена как с утратой некоторых установленных связей, так и с появлением потенциально новых, что роднит их с какими-угодно-пространствами, но здесь вновь необходимо подчеркнуть, что ни то, ни другое не является «чистым листом». Предполагается такое нарушение и «разболтанность», которые позволяют проводить границы в неожиданных местах и дробить пространства произвольным, не подчиненным целям повествования, образом. Вернемся к Оже ради пассажа, где он говорит про взаимное скольжение между наблюдателем-путешественником, пересекающим — рассказывающим — ландшафт, и самим этим ландшафтом, но не только скольжение — собственно пересечение (разрыв в привычном повествовании и само повествование). Ландшафт сам по себе не движется или, во всяком случае, движется гораздо медленнее взора путешественника, движется отдельными частями, в то время как идущий перемещается единой точкой (не тело, где одна нога впереди, а другая запаздывает, а точка-взгляд-идущий). Быть идущим — балансировать постоянно между «здесь» и «там». Если «я» — точка абсолютного «здесь», точка соотнесения со всегда множественными «там», то другие («я‑других») никогда не станут и не могут стать для меня настоящим «здесь». Характер начальной точки системы координат моего тела на самом деле не пространственен, ведь тогда было бы возможно просто встать «там», чтобы оно превратилось в «здесь». То движение ландшафта, о котором говорит Оже, не является его «собственным» движением, но проявляется параллельно скольжению взгляда наблюдателя, и только в этом взаимном движении пространство возникает как его результат. Оже: «…стоит также отметить, что есть пространства, в которых индивид предстает в качестве зрителя, по сути безразличного к тому, что видит, как если бы наличие наблюдателя составляло суть наблюдаемого, как если бы наблюдатель в этом положении сам для себя являлся объектом созерцания»¹³. Примечательно в этих пространствах, таким образом, то, что активность (наблюдателя как субъекта, противопоставленного наблюдаемому пейзажу) уступает место рефлексии раздвоенного субъекта, который, в свою очередь, есть некая «мертвая точка» воспринимаемого объекта¹⁴. Но взгляд наблюдателя, пересекающего собой пейзаж, все еще движется недостаточно быстро, так как зависит от его ног и имеет возможность остановиться или сменить точку зрения, более совершенным воплощением меланхоличного скольжения взгляда-пейзажа можно назвать путешествие в вагоне, описанное Мишелем де Серто в «Изобретении повседневности»¹⁵, по мнению которого пребывающий в вагоне платит за «абстрактное господство глаза над пространством» невозможностью дотронуться или задержаться взглядом на чем-то из пересекаемого. Оже в таких пространствах путешественников находит некий прообраз не-мест. Последние возникают благодаря возможности скользить по ним, не удерживая взгляд на чем-то, а также потере осязаемости, сопряженной с таким скольжением: пространства становятся более зрительно воспринимаемыми и менее манипулятивно досягаемыми, глаз становится меньше похож на заменитель руки. Но более современные не-места обеспечиваются скольжением не только благодаря скорости их преодоления, сама их переходность уже «вшита» функционально. 

В работе, затрагивающей архитектуру, Наронгпон Лайпракобсуп предлагает к анализу так называемые «inbetween places» («промежуточные места»), образующие пространственные отношения между основными (dominant) пространствами благодаря одновременному разделению и соединению, им свойственным, а также характеризующиеся гетерогенностью их содержимого, включающего черты соседних пространств¹⁶. Они еще не места, но та самая пауза в однородном пространстве, из которой может получиться полноценное обитаемое место, или некая связка между такими более «полнокровными» местами, или граница-шов (возникающая на пересечении мест, общая для нескольких из них). Им предшествуют — если двигаться от более обитаемого к менее — «inbetween spaces» («промежуточные пространства»), которые еще не транслируют той связности и тактильности присутствия, необходимых для их становления в качестве place. Пространства еще не приглашают к освоению данных областей, но могут задержать посетителя, эта характеристика как паузы в движении отводит их в сторону от континуального пространственного понимания¹⁷. Кроме того, они лишены возможности направлять и ориентировать: могут только подсвечивать (в прямом смысле в том числе: свет может подсказать, что находится в соседней области) и, в отличие от «left-over realms» («остаточных областей»)¹⁸, обладают продуктивной пустотой благодаря гибким границам. Таким образом, складывается картина движения от пространств в большей степени географических к местам, сформированным человеческой культурой, обитаемым и проживаемым. Если попытаться лиминальные пространства осмыслить в рамках этого подхода, то мы их с наибольшей вероятностью обнаружим, вероятно, рядом с «left-over realms» («остаточные места») (даже если они исправно выполняют свои социальные функции перехода, например, в активное время суток), потому как они ассоциируются с провалом в коммуникации. Если из «inbetween space» («промежуточного пространства») может появиться нечто, что будет исправно работать на благо социального тела, то лиминальное пространство возникает скорее там, где эта уже реализованная функция прерывается (и где не возникает мгновенной попытки ее восстановить или таковая терпит неудачу ввиду сопротивления самого пространства). Места inbetween потенциально осязаемы и предполагают возможность манипулирования ими, в то время как для сохранения лиминального характера пространств требуется достаточная степень абстрагирования и пассивности самого наблюдателя. Лайпракобсуп во многом опирается на интуиции феноменологического подхода к анализу архитектуры и представителей гуманистической географии в лице Эдварда Кейси, И‑Фу Туана и других, для которых культурный ландшафт не просто предполагает символическое измерение, но открывает взгляд на конструирование этих пространств. Географическое моделирование и привычная картография здесь сменяются во все большей степени «пониманием», интерпретацией, а сам ландшафт рассматривается как текст. Часто в тексте Лайпракобсупа упоминается осязаемость пространств, но, исходя из контекста, скорее приходится говорить об осязаемости движения, нежели чем о прикосновениях к стенам, и вариативность доступных действий в этих местах представляется в достаточной степени подчиненной хорошо известным — но еще не реализованным конкретно здесь — социальным механизмам и коллективным способам овладения пространством, а интимность — порождаемая лакунами самих фактур и затемнениями — оказывается частичной и включенной в общественное (public intimacy). Еще одна функция мест inbetween вырастает из упомянутых ранее паузообразований: чтобы не быть бессмысленным и непродуктивным скольжением, движение должно прерываться — так создается ритм и содержательная связь (зачатки нарратива) между предшествующим местом и последующим (монтаж). При этом образуемая пауза задерживает ровно настолько, чтобы перевести дыхание, посмотреть по сторонам, выбрать направление и идти дальше: она не задерживает дольше, чем следует, не ведет к выраженному разрыву между соседними помещениями. Лиминальное пространство же характеризуется, с одной стороны, замкнутостью, так как оно не приглашает посетить соседствующие, более актуализированные места, а ограничивает весь горизонт собой, тем самым нарушая связность, с другой же — складчатостью содержимого.

Предпримем попытку продвинуться далее в определении лиминальных пространств (или в вопросе их конструирования). Противопоставление субъекта-наблюдателя и объекта в виде самого окружающего его пространства будет использовано нами ограниченно. Предполагается, что их раздельное рассмотрение не схватывает многих важных характеристик, планируется рассмотреть лиминальные пространства в качестве единого. На стороне «субъекта» требуется наблюдатель, от него нужны: его внимание к liminal, его субъективное время (имеется в виду как время в его распоряжении, которое он готов посвятить liminal, так и переработанное его сознанием космическое время), память (и, что важнее, приемлемая забывчивость). Можно ли говорить о лиминальном без наблюдателей? Без них (точнее, без хотя бы одного) они не будут обнаружены, различены и названы. Но при этом роль наблюдателя должна быть определенной, а его активность — ограниченной. Можно сказать, что пустая парковка благополучно может существовать и без людей (однако, если речь идет не о заброшенном ее варианте, для поддержания жизнеспособности в часы ее бодрствующего социального времени требуются люди и технологии, тем более для ее изначального существования и актуализации в качестве части инфраструктуры), не теряя при этом своих атрибутов лиминальности, однако в разговорах о данной интернет-эстетике особо важную и интересную роль играют описания наблюдателей с их тревогами, ощущениями и ностальгией. Вероятно, наблюдателю можно приписать пассивность в определенной степени, так как взаимное конституирование и переопределение в данной ситуации не выходят на первый план: от него требуется воспринимать, но не пытаться заполнить деятельностью. 

Далее требуется безлюдное (за исключением наблюдателя) пространство, достаточно замкнутое (обратим внимание, что лиминальным считается лишь малое количество условно природных ландшафтов, например, частый из вариантов с заставкой Windows). Чем будет это пространство? Отталкиваясь от распространенной метафоры пространства как коробки/контейнера/вместилища, можно сказать, что эта коробка еще и наполнена предметами, объединенными общностью совместного — и темпорального — пребывания, а также назначением. Они в определенной степени уклоняются от навязанной им функциональности. С каких пор нечто начинает представлять собой что-то достаточно целостное для подобных игр, ускользаний и колебаний? Благодаря социальному порядку и регулярным усилиям по его поддержанию эти места относительно стабильны в дневное время суток, например, а следовательно, их временное лиминальное состояние не столь разрушительно. Более того, во многих таких местах требуется разная организованность для дневного бодрствования и ночного лиминального существования: днем коллективные усилия присутствующих (и дистанционно присутствующих, отсутствующе присутствующих) направлены на поддержание активной циркуляции людей, вещей, информации и пр., ночью же поддерживается приемлемая степень «лиминальности», не позволяя месту быть активированным в негативном ключе (ночная активность места автоматически считается деструктивной). Исполнителями по обеспечению нужной степени организованности являются в том числе охранники. Если задумчиво ходить по школьному коридору ночью (например, после затянувшегося школьного собрания), велика вероятность столкнуться с вышеупомянутыми хранителями порядка. Задается ли на самом деле охранник вопросами о мотивации ходящего? Воспринимает ли он этого другого как Другого, навязывая ему общие интерсубъективные ориентиры, в этот момент? Или он просто исходит из этого проблематичного наблюдателя как нарушителя обычного хода его работы и испытывает раздражение, вызванное, однако, вырастанием непосредственной его трудовой обязанности? Нормальное состояние работы охранника — это видимое бездействие (но считается, что в этом бездействии должна быть готовность). Наблюдателю пустых коридоров достаточно просто присутствовать там, где его в этот час быть не должно, для разрушения фоновых ожиданий охранника. И мы едва ли можем предполагать, что охранник в этом случае в первую очередь примется за восстановление нормального положения дел путем приписывания наблюдателю легитимных причин нахождения там, где тот находится. На вопрос «Что вы здесь делаете в час ночи?» не может быть для него приемлемого и легитимного ответа, следовательно, задается он не для выяснения причины и уж тем более не для поддержания привычного хода вещей — а для чего? Во исполнение должностных инструкций? Возможно, чтобы выиграть время, однако не для повторного перебирания безобидных интерпретаций и попыток упорядочивания, но с целью понять, как действовать дальше. 

Можно было бы сказать, что лиминальные пространства отображают «пустоты» социальной жизни, при этом их продуктивность («промежуточные пространства») или непродуктивность («остаточные области») может варьироваться: примечательно то, что они представляют собой как бы «осадок» самой структуры места, порожденный в свою очередь повторяющимися процессами воспроизведения, однако не сводимый к наиболее твердым частям в виде архитектурных составляющих. Их можно было бы сравнить с тавтологиями, о которых говорил Витгенштейн: они отражают логическую структуру, но им не соответствует какое-либо положение дел¹⁹ — сохраняют (иногда частично) пространственные атрибуты социальных процессов, но не служат для их продуктивного воспроизведения (временно или постоянно).

Благодарим братьев Кононовых за предоставленные материалы фильма «Backrooms. Enderman» (2025).

spectate — tg — youtube

---

Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:

---

1. Airports as liminal space. Authors: Huang, WJ; Xiao, H; Wang, S. Issue Date: May-2018. Source: Annals of tourism research, May 2018, v. 70, p. 1–13.
2. Thomassen, B. The uses and meanings of liminality. International Political Anthropology, 2009, p.1.
3. Ibid, p‑p. 6, 15.
4. Луман Н. Общество общества. Кв. 1: Общество как социальная система. М: Издательство «Логос», 2011. С. 46–59, 63–78.
5. Там же. С. 50–51.
6. Luhmann, N. System as Difference. Organization. 13, 2006. P. 44–45.
7. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. П. 2.013. — М.: Канон + РООИ «Реабилитация», 2017. С. 288.
8. Spariosu M. I. Computational Models of Intercultural Relations in Banat and Transylvania: Theoretical and Practical Issues. Romanian Journal of Information Science and Technology, Volume 16, Numbers 2–3, 2013. P. 111–112.
9. Оже М. Не-места. Введение в антропологию гипермодерна. — М.: НЛО, 2017. С. 13–14, 18, 22–25.
10. Там же. Т. 36–38.
11. Делёз Ж. Кино. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2004. С. 168–169.
12. Ямпольский М. О близком (Очерки немиметического зрения). — М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 122.
13. Оже М. Не-места. Введение в антропологию гипермодерна. С. 39.
14. Жижек С. Устройство разрыва. Параллаксное видение. — М.: Издательство «Европа», 2008. С. 23.
15. Серто М. де. Изобретение повседневности. 1. Искусство делать. — СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013. С. 212.
16. Laiprakobsup, N. Inbetween Place: The Emergence of the Essence; Texas A&M University: College Station, TX, USA, 2007. P. 10–11.
17. Ibid., p.p. 32–33, 124, 126.
18.  Ibid., p. 4.
19. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. П. 4. 461–4.462.