Это продолжение разговора о лиминальных пространствах, о том, чем они не являются и чем могли бы быть. Вначале предложим называть их с этого места лиминоидными (liminoid), следуя за разграничением, введенным Виктором Тернером: лиминоидное, в отличие от лиминального (liminal), не столь явным образом сопряжено с календарными переходами или биологическими ритмами, циклическими процессами, кроме того, обычно имеет место на периферии общественной жизни, имеет более косвенное отношение к коллективному опыту сообществ [1, 53–55]. Еще можно было бы добавить, что лиминоидное допускает в большей степени разночтения индивидов в вопросе интерпретаций происходящих событий, а лиминоидные события обладают большей гибкостью и не исключают ошибку, во всяком случае, не катастрофизируют ее — сама ошибка в переходе может способствовать смысловому приращению. Что будет, если не пройти обряд перехода как следует, не перейти к постлиминальному этапу? В таком случае обычно человек остается в некотором «лимбе», из которого нет выхода, и эта периферия безымянности избегается членами сообщества, так как выключение из социальной жизни становится критичным. Не пройти инициацию иногда равнозначно смерти, возможно, смерти в качестве полноценного общественного участника, но степень драматичности подобного события не стоит преуменьшать. Таким образом, ошибка в таком лиминальном безвозвратна: движение идет только в одну сторону и по одной оси. Вне ее — пустота, вне ее нет даже места (антропологического места). Поэтому выбившихся из стройного ряда прошедших обряд помещают во внеположные области. Лиминоидное же позволяет остаться на лиминальной стадии и существовать на ней неопределенно долго без сопутствующей символической (и тем более физической) смерти.
Вопрос о возвратности требует некоторого пояснения, ведь и календарные обряды (сопряженные с природными циклами) принято считать одним из вариантов обряда перехода, однако для этого вида характерно дальнейшее возвращение к первоначальному состоянию, то есть изменение — основной критерий обряда перехода — частично «обнуляется». В связи с этим при сравнении лиминального и лиминоидного отметим, что имеем в виду то лиминальное, что находит место в обрядах жизненного цикла членов сообщества (обряды инициации, а также свадьба, смерть и прочие подобные события), и полагаем его отличным от этой же составляющей в других разновидностях обрядов. При разговоре о лиминоидных пространствах, в том числе реализованных в рамках интернет-эстетики, несмотря на отмеченное сравнение и использование термина для обозначения изучаемого нами явления из антропологической области, будем иметь в виду более широкую трактовку, выходящую за пределы антропологии.
Лиминоидные пространства требуют определенного наблюдателя и создаются в том числе им, а не противопоставляются ему как готовые для созерцания целостности. Представляется, что у такого наблюдателя внимание должно быть настроено иначе, чем в привычных социальных ситуациях, наполненных взаимодействием разнообразных акторов. Возможно, это настройка на путешествие: гипербдительность при общей дезориентированности, когда нет возможности заранее знать, как именно будет распределено внимание, а потому приходится быть открытым всему вокруг.
Для рассмотрения возможных направлений внимания затронем теорию фреймов Ирвинга Гофмана. Фрейм задает границы понимания имеющего место социального действия, является результатом уже происходящего (для нового участника, наблюдателя), иногда соответствуя направлению усилий окружающих, иногда — нет, помогает понять, что нужно держать в фокусе, а что можно упустить без потери основных ориентиров. Фрейм для каждого вновь вступающего предзадан, пусть и впоследствии изменяем изнутри. Фреймированность предполагает, что «игнорируются не только события, но и люди. Телохранители, швейцары, обслуживающий персонал регулярно выступают как не-люди, присутствующие в физическом плане, но воспринимаемые как не-присутствующие» [2, 275]. Игнорирование в указанном случае, как кажется, должно приводить к уравниванию статусов одушевленных и неодушевленных предметов. В рамках фрейма оно выборочное и частичное: не все участники уподобляются мебели, некоторую долю внимания к незначительным вторжениям нужно сохранять.
В лиминоидном же пространстве — если мы противопоставим его в вопросе функционирования внимания фрейму (при понимании их различной природы) — фокусировка изначально затруднена: ранее говорилось о схожести с путешественником с его издержками во внимании, ведь оно не подчинено повседневным прагматическим целям нахождения в пространстве или приоритетам в деятельности, при этом путешественник может оказаться где-то, чтобы увидеть определенный объект или совершить действие, но и объект, и действие, и пространство достижения такой цели в путешествии обладают ценностью сами по себе, теряя сугубо инструментальное повседневное значение. Путешествие может выступать как сопротивление фрагментарности рутинного опыта.
Точкой притяжения в путешествии часто становится прибрежная зона водоема — попытка открытия лиминальной стороны пляжей была предпринята в тексте Роберта Престона-Уайта «Пляж как лиминальное пространство»: пляж находится на границе воды и суши, пребывающие там оказываются в некотором вневременном измерении, а стирание социальных границ между отдыхающими обеспечивается состоянием «потока» («flow»). Для раскрытия его эффекта Престон-Уайт отсылает к Тернеру: «Согласно Тернеру (1982: 56), Чиксентмихайи (1974) называет этот опыт “потоком” и описывает его как “единое течение от одного момента к следующему, в котором мы чувствуем контроль над нашими действиями и в котором незначительна дистанция между самостью и средой; между стимулом и реакцией; или между прошлым, настоящим и будущим”». [3, 349] Перед нами предстает некое симультанное пространство, в котором приостанавливается действие аналитических (и не только) различий. Нахождение «в потоке» предъявляет к его испытывающему уже знакомое требование в виде игнорирования части мира, проявления narrow attention, что роднит его со многими ситуациями повседневного мира, где подобное фокусирование является не просто нормальным, но необходимым состоянием. В чем тогда различие? В привычных действиях, так сказать, «общая картина» находится в текущий момент не в фокусе: о ней известно, возможно, не слишком много, но достаточно для того, чтоб в ней быть и производить работу — она не проблематизируется (до тех пор, пока что-то не начнет мешать эту повседневную работу выполнять). Имеется в виду не только пространственная «общая картина», и не только ситуативные атрибуты действия принимаются во внимание, но и макроструктуры. Тем не менее, знание в достаточном количестве имеется у любого действующего. При отходе от повседневности состояние потока становится более проблематичным и трудно определяемым: внимание не узкое, а рассеянное, местами углубляющееся без четких критериев меры и цели этого углубления. Однако культура, как отмечает Тернер, стремится состояние потока ограничить и придать ему осмысленной направленности: создаются правила (игр, спортивных состязаний и физических активностей), регулирующие деятельность и решающие, каковы ее результаты; искусственные и с легкостью нарушаемые, они требуют основательной веры в их силу [1, 57]. В этом регулировании проявляется и шаг к нормативной форме коммунитас, а лиминальное и лиминоидное — только условия для его появления.
Вернемся к тому обстоятельству, что в приведенной ранее цитате Престона-Уайта говорится о стирании границ как сущностном свойстве лиминальных явлений: имеется в виду в том числе и граница между человеческим и нечеловеческим. Отметим при этом, что стирается не универсальная граница между указанными категориями, но разграничение становится менее явным в рамках какого-то конкретного рассмотрения, такое стирание предполагающего. Акторно-сетевая теория предлагает симметричную онтологию и утверждает равенство человеческих и не-человеческих акторов в способности к образованию сетей, однако некоторые исследователи отмечают и асимметрии, например [4, 368], проявляющиеся в разной чувствительности первых и вторых к классификациям. Ян Хакинг назвал это «эффектом петли»: если нечеловеческий актор будет классифицирован так или иначе или затем изменен в этом статусе после корректирующей классификации, ничего не поменяется в его «поведении», человек же будет проявлять поведенческие реакции, соответствующие согласию или отклонению от той или иной классификации (это, в свою очередь, и производит «петлю»: человек классифицирован, проявляет, допустим, сопротивление классификации, последняя корректируется, он снова себя с ней соотносит, и так далее). Для текущего рассмотрения важно то, что стирание границ и в лиминоидных (Престон-Уайт относительно пляжей использует в тексте только «лиминальное», однако в его же описаниях присутствуют и черты лиминоидности) пространствах не носит тотальный характер: оно связано не только с временной ограниченностью, граница и частичное ее стирание все же имеют место скорее со стороны наблюдателя-участника лиминоидного.
При анализе лиминальных и лиминоидных явлений имеют место и другие разграничения: в частности, так как мы в большой степени отталкиваемся от антропологического наследия данных понятий, обратимся к теме границы в рамках обрядов перехода и соответствующим мифоритуальным пространствам. Для осуществления перехода, а следовательно, и для изменения статуса нужно произвести ряд действий, в ходе которых в архаических обществах происходит установление и прерывание контакта с потусторонним миром: требуется обращение к чему-то и обмен с чем-то, размещенным не здесь, недоступным для непосредственного созерцания. Связываться и обмениваться с потусторонним необходимо по причине того, что оно содержит в себе те потенциальности, которых нет здесь и сейчас в актуализированном настоящем. В результате указанной связи происходит и переопределение границ как внутри сообщества, так и в его отношениях с внешним миром, в том числе и с другими сообществами: так, «затемнение» инициируемого посредством лишения его старого имени, одежды и последующее приобретение новых для него характеристик производят соответствующие смещения в самих пространствах. Граница между потусторонним и посюсторонним воплощается и посредством символов, имеющих двуликий характер: находясь между и будучи «мембраной», они приобретают черты медиальности: «…любая вещь, используемая в качестве ритуального символа, имеет два лица». [5, 3] Более того, эти «два лица» зачастую обнаруживаются переплетенными в гротескном безобразии (примером могут служить ритуальные маски), и если часть антропологов видели в этом стремление к природному единению человека и животного, то Тернер прямо отвергает такую интерпретацию и утверждает, что чрезмерная выразительность тех же ритуальных масок призвана подчеркнуть различие и этому различию эффективно обучить: «…гротескность и безобразие культовых предметов инициации могут иметь целью не столько напугать, призвать к подчинению или сбить спесь с новичков, сколько заставить их быстро и живо осознать, так сказать, „факторы“ их культуры». [6, 104–105] «Околдовывающая» сила подобных безобразных предметов, используемых в ходе обрядов, проистекает не столько из уподобления нечеловеческого человеческому в биологическом смысле, сколько в способности первого выступать в качестве равноценного участника социального события, в способности продуцировать смысл такого события. В лиминальных явлениях ранее существовавшая семиотическая связь, заранее установленный смысл свершающегося в рамках обряда перехода закрепляются и упрочивают свои позиции, в лиминоидном же связь ослабевает, интерпретация становится менее обязательной и жестко фиксированной. Говоря в терминах семиотики Пирса, в лиминоидном в меньшей степени проявляется настроенность на выработку финальной интерпретанты, а динамическая интерпретанта становится менее предсказуемой. С этим связана не только многократно подчеркиваемая опасность лиминоидного для структуры, но и некоторые другие его возможности. Лиминоидное позволяет создать дистанцию между тем, что происходит, и тем, как происходящее понимают участники, наблюдатели, возникает пространство для того, что в теории фреймов называется фабрикацией [7, 235–236]. Фабрикация как механизм предполагает некоторое «расслаивание» фрейма, обычно объединяющего положение дел и его интерпретацию: усилия как минимум одного участника направлены на изменение понимания происходящих действий у части лиц. Но фабрикация не только способ искажения первичного фрейма, она сама может задавать рамки деятельности, создавать искаженные системы фреймов: «Фабрикуется не просто деятельность, но также возможность самой деятельности такого рода» [2, 264]. Примерами могут выступать ясновидение, астрология, общение с мертвыми и т.п., при этом отмечается, что «эти возможности основаны на вмешательстве потусторонних сил, в принципе несовместимых с системой нашего эмпирического знания об устройстве материального мира» [2, 264]. Гофман, называя такие конструкции сфабрикованными, отказывает им в полноценности в качестве систем фреймов, подчеркивая при этом проблему отсутствия инструментов для работы с ними при всей реальности социальных последствий подобного фреймирования. Укорененность в деятельности приносит особые затруднения, так как затрагивается не только интерпретация каких-то нейтральных событий и действий, имеющих место в обычном социальном взаимодействии, но и появляются такие действия, которые в первичных системах фреймов были бы недоступны для понимания. Поскольку происходящее не находит объяснения в преобладающих в данный момент базовых культурных предпосылках, вступает в действие то, что Эдвард Тирикьян называл эзотерической культурой в противоположность экзотерической [8, 257]. Процесс инициации ндембу сближается с сеансом ясновидения в этом аспекте «непрозрачности» смысла социального действия для некоторого наблюдателя: чтобы думать, что и те, и другие занимаются не чем-то пустым и бесполезным, нужно сменить точку зрения, а подходящие для осмысления подобных событий предпосылки можно найти в скрытых и периферических элементах культуры. Гофман, признавая возможность создания сфабрикованных систем фреймов, делает шаг к их изучению, однако, как представляется, его ограничивает приписывание поиска причинно-следственных связей тем, для кого они не являются механизмом сцепления смысла и действия и механизмом легитимации. Само наличие «зазора» может не восприниматься как проблематичное и требующее устранения, кроме того, его можно использовать в своих целях: лиминоидное — еще и квазилиминальное, то есть только «притворяющееся» таковым. Мимикрия лиминоидного проявляется в точном воспроизведении внешнего облика лиминального события, однако постоянно сопровождающая его «поломка» не дает приобрести важнейшее свойство транзитивности, следовательно, не позволяет прийти к состоянию измененной целостности после перехода, и в случае фабрикации, как известно, эта «поломка» требует регулярных сознательных усилий для ее сохранения.
Вернемся к лиминоидным пространствам, которые, напомним, на наш взгляд, лишь отчасти наследуют признаки антропологического лиминоидного и не рассматриваются нами как разновидность социальных пространств: мы утверждаем их особую онтологическую природу. Лиминоидное Тернера помогло нам подсветить такие важные признаки изучаемых нами пространств, как квазипереходность, расцепление элементов семиотической цепи, настройка внимания наблюдателя-участника и переопределение границ, в том числе между человеческими и нечеловеческими акторами, однако названные характеристики не то, что мы обнаруживаем в неизменном виде в лиминоидных пространствах или только описываем. Скорее, мы бы обозначили их как «эффекты», производимые лиминоидными пространствами, или некоторые «индикаторы» их приближения. Чтобы нечто к нам приблизилось, оно должно где-то находиться и иметь способность к передвижению. Пустая парковка ночью, фотоизображение этой пустой парковки, сгенерированное изображение не существующей во всем материальном полнокровии парковки — все это принято соотносить с эстетикой «лиминальных пространств», хотя все они в достаточной степени гетерогенные объекты, частично цифровые, частично материальные и т.д. Представляется, что для изучаемых нами пространств требуется достаточно широкая онтология, чувствительная к категориям возможного и допускающая комбинации свойств разного порядка. Лиминоидные пространства ввиду своего сомнительного онтологического статуса заставляют задуматься об их отношении к так называемым «майнонгианским джунглям» или к тому, что Куайн называл «онтологическими трущобами». В последних живут в том числе маргиналы от мира логики, в отношении которых нет возможности утверждать регулярное выполнение ими онтологических обязательств и соответствие базовым логическим законам. Примечательны и слова Куайна о том, что упомянутые трущобы противоположны пустынным местностям: «Перенаселенная вселенная Вимана [под этим именем Куайн критиковал Майнонга, избегая называть его прямо — А. М.] непривлекательна во многих отношениях. Она оскорбляет эстетическое чувство тех из нас, кто имеет склонность к пустынным пейзажам…» [9, 9]. Сразу оговоримся, что с нашей стороны отсутствует намерение подробно разбирать позицию Куайна в рамках аналитической философии и оценивать обоснованность его критики расширенных онтологий в духе майнонгианской, но его комментарий про пустынность предпочтительных для него логических пространств может послужить нам некоторой опорой для размышлений о лиминоидном. Лиминоидные пространства обычно пустуют: в них нет присутствующих или изображенных людей (как противопоставленных наблюдателю), достаточно много свободного, порой плохо освещенного места, что, в свою очередь, дает возможность мысленно поместить туда какой угодно объект, при этом могут быть разработаны целые «бестиарии» скрывающихся там существ (например, backrooms — «закулисье» с уровнями). Так, видимая или иначе воспринимаемая — тактильно, если мы находимся в материальном пространстве, которое можно при определенных условиях начать считать лиминоидным, — пустота контрастирует с потенциальной густонаселенностью, как если бы для неведомых существ, обитающих скрытым образом там, это пространство обладало бы таким же статусом, как для нас, и они бы тоже занимали выжидательно-наблюдательную позицию. Возвращаясь к Куайну, скажем, что непривлекательна для него картина одновременного сосуществования разной степени реальности объектов в формате представляемой прямым образом квазитолпы, однако майнонгианская онтология и тем более онтологии его последователей обычно предлагают достаточно элегантные решения в виде ввода классификации свойств (нуклеарные и экстрануклеарные у Парсонса) или предикатов (кодирование и экземплификация у Залты) [10, 442–443], благодаря чему сами логические пространства не оказываются перегруженными, перегружаются «кластеры» как вместилища объектов — объем, но не структура. Мы бы могли сказать, что лиминоидные пространства ввиду онтологической гетерогенности своих элементов могут быть проанализированы в рамках одной из таких расширенных онтологий как входящий в нее элемент, что, однако, на наш взгляд, принесло бы только затруднения: онтологии, допускающие квазисуществование объектов вроде круглых квадратов, позволяют придать хоть какой-то статус тому, что присутствует в дискурсе, а именно отдельным объектам, то есть мимик из закулисья имел бы счастье быть признанным в каком-то ограниченном смысле бытийствующим — это не отвечает нашей цели прояснить онтологический статус самих лиминоидных пространств, так как они не объект среди объектов. Не настолько важно и то, как вопрос актуального существования решается в применении к лиминоидным пространствам (существуют они или не существуют), важнее, что лиминоидные пространства, подобно самим расширенным онтологиям, имеют дело с неактуализированными, противоречивыми, онтологически сомнительными объектами и способны их некоторым образом вмещать. Это, в свою очередь, позволяет говорить о сходстве лиминоидных пространств и майнонгианских джунглей как логических пространств.
Алина Машкина — независимый исследователь, автор и переводчик.
Список литературы
1. Turner, V. W. From ritual to theatre: the human seriousness of play. PAJ, Performing Arts Journal Publications, 1982.
2. Гофман, И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта / Пер. с англ. / Под ред. Г. С. Батыгина и Л. А. Козловой; вступ. статья Г. С. Батыгина — М.: Институт социологии РАН, 2003.
3. Preston-Whyte R. The beach as a liminal space. In: Lew AA, Hall CM, Williams AM (eds) A Companion to Tourism. Malden, MA: Blackwell, 2004. 349–359.
4. Murdoch J. The spaces of actor-network theory, Geoforum, Volume 29, Issue 4, 1998, 357–374.
5. Байбурин А. К. О жизни вещей в народной культуре // Живая Старина. 1996. № 3.
6. Turner V. The forest of symbols. Ithaca, New York: Cornell University Press, 1967.
7. Катерный И. В. Реконцептуализация статусной лиминальности в социологической теории // Вестник РУДН. Серия: Социология. 2020. №2.
8. Тирикьян Э. А. К социологии эзотерической культуры // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2013. №4 (31).
9. Куайн У. С точки зрения логики: 9 логико-философских очерков / Пер. с англ. В.А.Ладова и В.А. Суровцева; Под общ. ред. В.А. Суровцева. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003.
10.Zalta E., Linsky B. Is Lewis a Meinongian? Australasian Journal of Philosophy, 69/4 (December 1991): 438–453.
spectate — tg — youtube
Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:
