Резиденция Сироиси-Дзао находится в трех часах езды от Токио, в районе Тохоку. Она имеет две локации: одна в деревне Тогатта рядом с горой Дзао, вторая — в городе Сироиси. В Тогатта, деревне на горячих источниках, резиденция располагается в здании старого рыбного магазина без удобств, продуваемого семи ветрам. А в Сироиси под резиденцию отдан небольшой традиционный дом, предоставленный муниципалитетом сроком на 10 лет. Муниципалитеты и префектура предлагают систему грантов для поддержки локальных инициатив: проведения праздников, социальных мероприятий, выставок. За их счет и, главное, благодаря энтузиазму конкретных людей существуют такие проекты, как арт-резиденция Togatta Residence 044 и Shiroishi Zao Residence,  (Shiroishi-Zao Art Residency «Shiroishi AIR» https://www.tr044.org).

* * *

Японский дедушка не поздоровается никогда. Японская бабушка — всегда. Только они и встречаются мне на улицах городка Сироиси префектуры Мияги (можно сказать уже на севере Японии). И хотя городок выглядит ухоженным, уже понятно, что проблема оттока населения коснулась и его. Архитектурный облик современного Сироиси во многом обязан «золотому веку» японского финансового пузыря 1980‑х годов. Именно тогда правительство направляло колоссальные субсидии на оживление провинции. Эти вложения преследовали цель превратить тихий аграрный городок в идеализированную туристическую локацию, где историческая эстетика периода Эдо сочетается с комфортом. В те времена прошла дорогостоящая реконструкция замка Сироиси из древесины ценных пород, была произведена каменная кладка всей системы ирригационных каналов, построены богатые частные домовладения. Сейчас ситуация в корне другая, но былой лоск туристической жемчужины всё ещё поражает красотой.

На улицах немного людей. Некоторая часть домов законсервирована. Пустые гостиницы, здания которых признаны опасными для проживания в силу износа, но не снесены из-за отсутствия средств. Ресурсы, некогда направленные на строительство, сменились дефицитом бюджета на содержание этих объектов и старением населения.

Когда я езжу в деревню Тогатта, где находится вторая локация арт-резиденции, то в автобусе почти всегда еду одна. Тогатта теряет людей еще быстрее. Её население — это тоже большей частью старики. Все здания Тогатты лишены ванных комнат, и поэтому селяне каждый день собираются в общих банях на горячих источниках — онсэнах. Именно здесь проходит социальная жизнь и общение. И хотя деревня лишена прежней социальной динамики и застыла в состоянии «светлой грусти», она по-прежнему наполнена невидимым порядком и эстетическим совершенством.

Арт-резиденции в подобных местах призваны оживить интерес к региону, к традиционным ремеслам и способствовать развитию культурной жизни. Я гуляю по улицам вдоль каналов и законсервированных домов, в палисадниках которых всё еще расцветают посаженные когда-то цветы. Одно из любимых развлечений моего детства — поиск стекла и цветной керамики в старых японских домах на Сахалине. Тогда частный сектор сносили, и мы лазали по развалинам, находили заветные следы прошлой цивилизации. Когда моему дедушке дали заветные 6 соток, он, как и все, стал строить дачу. Мы с ним ездили разбирать старые японские строения, дерево использовали для строительства своего дома — это было начало 1980‑х годов. И вот теперь я снова иду по улицам, куда энтропия еще не пришла, но уже нависла тучей и немного закрывает солнце.

В таких тихих затемненных местах, в полной тишине, и живут ваби и саби. Те самые, о которых мы неоднократно, я уверена, слышали в отношении японской эстетики и философии. Саби связано с глаголами сабу (ослабевать) и сабиру (покрываться ржавчиной) и с прилагательным сабисии (грустный, печальный, одинокий). Эти слова позволяют очертить определённое смысловое поле. Именно это и чувствуется, когда гуляешь здесь по улицам… Есть ли в этих покрытых мхами камнях красота? Определенно.

Поколение стариков уходило, и дачу, которую построил мой дед, продали. Так же продали и снесли все остальные дома соседских «дедушек» нашего кооператива, заменив новыми постройками.  Для меня наблюдение за тем, как сносят старые дома, в которые вложены человеческие ресурсы, жизнь, надежды, силы, время, — печально. Это чистое саби. Именно такие чувства я здесь испытываю. Это волнующее душу грустное ощущение и есть сожаление, и в то же время — принятие неизбежности хода времени и ухода из этого мира людей, вещей, деревень, городов. Хотите прочувствовать, что такое саби, — вам в любую арт-резиденцию в Японии, которая поддерживает локальное сообщество в регионе. 

Первоначально ваби тоже имело негативный оттенок и означало одиночество, лишение, горечь или упадок. Однако под влиянием дзэн-буддизма и культуры чайной церемонии это понятие постепенно приобрело эстетический смысл. В XV–XVI веках простота и незавершенность (ваби) вместе с красотой старения и следов времени (саби) стали восприниматься как части единого эстетического опыта. 

Наблюдать за энтропийными процессами душе больно, однако здесь, в арт-резиденции, я должна сосредоточиться не на этом, а совсем наоборот — на красоте той жизни, которая здесь есть. Поэтому я исследую окрестности, переживая свой собственный опыт, переосмысливаю его для моей новой задачи.

В 2011 году издательство «Рипол-классик» в культурологической серии впервые издало мою книгу «Наблюдая за японцами», она была переиздана не раз на протяжении 15 лет. И хотя она во многом устарела в меняющемся мире, я замечаю, что мой внутренний цензор продолжает задавать тот же вопрос, что и раньше: что так сильно притягивает меня в Японии и что вызывает сопротивление идеализации этого образа и стереотипному его восприятию?

Не секрет, что мы привыкли идеализировать Японию. Нам хочется верить, что здесь даже трещина на чашке не бытовой брак, а философия. Но за этим фасадом не всегда скрывается медитация, а порой — жесткая дисциплина и социальные факторы. Японская эстетика — это не только порыв души, но также и «инструкция», подобная перформансам Йоко Оно.

Ирония заключается в том, что эта эстетика автономна от реальности. Зачастую создание эстетически идеальных объектов для японцев компенсирует несовершенство и сложности реальной жизни.  Мы — широкое поле, нам хочется быть то ленивыми, то трудолюбивыми, мы хотим импровизировать, а не следовать «инструкции». Для русского человека эта красота кажется недостижимой, потому что её цена — отказ от права быть разным.  Мы не всегда осознаем, что японская эстетика является результатом социальной регламентации, подавления индивидуального импульса и многовековой культуры самоконтроля. И, глядя на это со стороны, мы часто ошибаемся в причине. Нам кажется, что эта точность — исключительно из духовности, из медитации, из какого-то особого, почти просветленного отношения к миру. Мы придумываем объяснение, в котором красота рождается из внутренней свободы и гармонии. Хотя на деле всё вполне может быть наоборот. Эта эстетика возникает не из избытка внутреннего покоя, не из свободы, а из её ограничения, не из спонтанности, а из постоянной коррекции. Мы видим результат и достраиваем к нему удобный миф. И во многом этот миф не случаен. Дайсэцу Судзуки с его популяризацией дзэн-буддизма предложил Западу язык, в котором японская эстетика выглядела как прямое продолжение духовного опыта, где простота — следствие просветления, а тишина — следствие внутренней гармонии. И Запад с готовностью это принял, потому что хотел в это верить. Так в сознании смотрящего исчезала необходимость видеть другую сторону, а именно дисциплину, ограничения, социальное давление, из которых эта форма тоже вырастает. 

Русская культура вообще не может оставить форму без внутреннего объяснения. Нам нужно дойти до причины, до боли, до источника. В этом смысле мысль Осипа Мандельштама о том, что форма рождается из давления, из сопротивления среды, оказывается неожиданно точной оптикой для понимания японской эстетики. Мы почти автоматически ищем в ней этот надрыв — потому что сами привыкли мыслить через него, это магистральная тема классической русской литературы. Мой тезис состоит в том, что нам японская эстетика кажется притягательным бесплатным чудом, но это не так, у неё есть смета.  И мы с нашим свободолюбием вряд ли согласимся платить эту цену.

Японская эстетика рождается не из покоя, а скорее из надрыва, из пространства, которого всегда не хватает. Как будто мир всё время стремится к распаду, а человек удерживает его, сжимая до минимальной формы. Достаточно посмотреть на бонсай. Это почти идеальный образ этой эстетики: живое дерево, которое годами ограничивают, подрезают, искривляют, не давая ему вырасти в собственную полноту. Его заставляют быть маленьким, точным, «правильным». И оно становится красивым. Но эта красота — результат постоянного сдерживания. И здесь возникает почти физическое ощущение: чтобы спокойно смотреть на это, нужно не чувствовать боли или привыкнуть к ней. Человек, который сам «согнут», иначе смотрит на согнутое дерево. Я не думаю, что в этом есть намеренная жестокость. Но в этом есть равнодушие к надлому — как будто он перестал быть трагедией и превратился в привычное мировоззрение.

И всё же я продолжаю на неё смотреть. Потому что рядом с этой эстетикой я замедляюсь. Внимание становится плотнее — к себе, к телу, к жестам, к тому, как ложится свет, как меняется цвет в течение дня. Пространство начинает дышать, и я вместе с ним. Меня притягивает точность ощущения. Почти математическая выверенность пропорций, близкая к золотому сечению, но не вычисленная, а прожитая телом. Работа японцев с цветом — приглушённым, сложным, где важен не сам тон, а его соседство, переход, пауза между оттенками — это настроенное восприятие. Чувствительность уходит в микродетали. Из соседства с природой не как декорацией, а как силой, задающей ритм и хрупкость, рождается внимательность. Общество, где выбор цвета был частью социальной иерархии (в частности, в ограничениях выбора цвета одежды), вынуждено было быть внимательным к тонам — от этого зависело банальное выживание.

Японская природа изобилует красотой, биоразнообразием и подвержена сезонности. Это объективно связано с географией и климатом региона. Разгул цвета однозначно превосходит цветовую палитру, к которой мы привыкли в средней полосе России, в несколько раз. Говорю это как художник: то, что я вижу сейчас в окрестностях арт-резиденции в апреле, — это безумие красоты. Оттенки меняются каждый день по мере расцветания цветов и распускания почек на деревьях. Эта природная красота обездвиживает, оставляет меня бессловесной, потому что при таком избытке красоты наличие слов уже невозможно — ею заполнен весь мир. Изменчивость, ситуативность, хрупкость природы проявляются каждый день. Она также ощущается и телесно: в регионе постоянно происходят землетрясения. За время моего присутствия случилось небольшое землетрясение, после которого сделали предупреждение по региону о возможном цунами и мегаземлетрясении… А рядом несколько атомных электростанций, до печально известной Фукусимы всего 30 км. Эта красота и очевидная её хрупкость словно дополняют эфемерность происходящего.

Посещение японского святилища — наиболее яркий момент в череде восприятия Японии. Здесь сложно избавиться от ощущения, что попадаешь в локацию компьютерной игры или китайскую дораму в стиле уся ( жанра китайского фэнтези, где эстетика кадра возведена в абсолют через игру света, контрасты природы и поэзию плавных движений).  Во время резиденции я провела ряд наблюдений, исследуя собственное восприятие в храмах и святилищах: записывала каждое впечатление и вела фотофиксацию деталей, на которых задерживался мой взгляд.

Изначально я исхожу из того, что восприятие красоты состоит из двух составляющих: первое — то, как мозг воспринимает и трактует красоту нейробиологически (вероятно, работа мозга в этом смысле одинаковая для всех homo sapiens и связана с выживаемостью); и второе — культурная составляющая, то, что в каждой культуре может считаться эстетическим или нет. Если посмотреть на нейробиологию восприятия пространства, то мозг постоянно отслеживает такие вещи, как свет-тень, смена структур, цвета, звуки, степень энтропии, горизонтальность пейзажа, горизонт видимости, следы присутствия, — это всё то, что мониторится нон-стопом в режиме нашей выживаемости. И я начала прямо с этой точки: ходила в храмы и записывала все свои ощущения прямо по данному списку.

Я поняла, что в сельском святилище эстетика проявляется не как «красота», а как особый режим видимости, в котором исчезает само действие. Кто-то подмёл, построил, обрезал ветки, полил дорожки и цветы, но этот процесс остается за кадром. Передо мной пространство без следа человека, но с присутствием выполненных дел. Это пространство не демонстрирует процесс, а как бы скрывает его из поля восприятия. В результате возникает эффект отсутствия актора: будь то монах, природа, ветер или духи — посетитель никогда не узнает, кто создал этот мир. Поэтому святилище воспринимается как место, где всё идеально выверено, но где сам факт делания перестаёт быть наблюдаемым. Мы привыкли, что выведение порядка из хаоса — это прерогатива человека. Если в парке есть симметрия (а в привычных нам парках она есть), мы понимаем, что это пространство сделал человек. В Японии это не работает. Я смотрю на парк и не понимаю, создан ли ландшафт человеком или так всё вышло из-за дождей, ветров и времени. Выросло ли это дерево здесь само или его посадили, откуда взялся этот камень и т. д. Всё выглядит как будто случайно, но при этом я подозреваю, что это не случайно.

Когда у меня возникает ощущение, что с пространством что-то не так, первое, что делает моё сознание, — пытается найти причину. Без этого пространство не удерживается в сознании как реальность. Оно начинает восприниматься как декорация не из-за самого пространства, а из-за способа восприятия. Мы не допускаем существования формы без объяснения и потому невольно пытаемся её разоблачить. Но здесь пространство не выдаёт процесса, и попытка рационализации остаётся без опоры. Там, где в других культурных традициях миф продолжает работать как естественная среда (Китай или Индия) — где допустимо, что человек летает, а духи присутствуют не как метафора, — такая среда не требует доказательств. Она просто принимается. Однако у меня это так не работает: в моей культуре почти не сохранились мифы, мы склонны к научной картине мира. Но пространство святилища не имитирует чудо, а воспроизводит его как норму — через повторение, традицию, технологию, через точное удержание формы. Чудо здесь не добавлено поверх, оно встроено в способ организации среды. И именно это делает его неустранимым: его невозможно разоблачить, потому что оно не маска, а принцип. Считаю это важным моментом, потому что здесь и проявляется расхождение между эстетикой как восприятием и эстетикой как достижением. Как достижение — это длительная практика отбора, ограничения и повторения, в которой форма доводится до состояния устойчивости и воспроизводимости. А как восприятие — это опыт встречи с результатом, из которого убрана информация о затраченном усилии. Возможно, этот магический оборот и заставляет нас придавать действию оттенок высшей духовности, о которой я писала ранее.

В синтоистском храме меня преследует высокая сенсорная плотность пространства — это прежде всего текстуры (мох, камень, дерево), контрасты света и тени, цветовые всплески, звуки (шуршание бамбука, пение птиц, звон колокольчика). Но при этом нет ощущения хаоса, и внимание не застревает, оно скользит от одного к другому. Каждую минуту появляется микровопрос: кто это сделал, откуда это, почему так. Но ни один из них не требует решения. Мысль возникает и сразу отпускается. И за счёт этого возникает поток — не анализ, а постоянное лёгкое удивление. Здесь же у меня происходит сбой считывания времени и энтропии. Совершенно непонятно, когда был построен храм или высечены иероглифы на камнях, — наверное, очень давно. Но рядом стоит автомат с напитками, и это создаёт ощущение безвременья, диссонанс в восприятии эпохи, в которой ты находишься здесь и сейчас. Здравый смысл утверждает, что дерево, от которого осталась лишь оболочка, уже мертво, но на нём распустились цветы сакуры.

Присутствие повторяющихся паттернов, например чередование черепицы на крыше, архитектурные элементы, строение некоторой листвы (листья момидзи и гинкго) успокаивает психику. Нейробиология это объясняет: мозг обрабатывает такие природные фракталы с относительной лёгкостью, не тратя лишние ресурсы на расшифровку, и в ответ увеличивает альфа-активность — маркер спокойного, бодрствующего состояния. Если собрать это вместе, получается довольно конкретное состояние: мозг постоянно обновляет модель мира, но не фиксирует её, получает новизну, но не перегружается, задаёт вопросы, но не удерживает их.

И вот здесь становится важным вывод для самой темы эстетики. Японская эстетика, по крайней мере в том виде, в котором я с ней сталкиваюсь, работает не как набор форм или принципов, а как настройка восприятия. В этом понимании японская эстетика — это конструирование внутреннего состояния человека, создающего этот порядок, а уже потом сам результат. Она не стремится упростить мир и сделать его понятным, а скорее наоборот, убирает из поля видимости объяснение, скрывает действие, играет с энтропией и временем. И, думаю, за счёт этого удерживает человека в состоянии постоянного, но спокойного внимания. Возможно, именно это мы и считываем как «особую японскую эстетику» — не красоту как таковую, а опыт, в котором мир не до конца объясняется, но при этом полностью удерживает тебя внутри.

* * * 

В арт-резиденции кроме меня работал японский дизайнер Кумо Сорато в соавторстве с местным брендом Long Nagai в лице Киоки Нагаи, которая отвечает за арт-резиденцию в Сироиси. Киока Нагаи является частью инициативной группы в городе, отвечающей за возрождение и поддержание традиции изготовления аутентичной бумаги и популяризации продукта через создание утилитарных предметов интерьера и декора, как-то: серии настольных ламп из бумаги, маленьких дизайнерских лошадок папье-маше для настольного декора и прочего. Важной составляющей является вывод продукта на арт фестивали в Токио. Кроме проекта с бумагой в Сироиси молодой дизайнер Кумо Сорато поддерживает проекты мастеров-керамистов в Фукусиме и художников, работающих с остатками кожи в префектуре Хёго. Совместные проекты являются частью устойчивого направления возрождения ремёсел регионов через формирование продукта и его брендирование. Данный тренд имеет информационную поддержку на национальном уровне — так, телеканал NHK WORLD-JAPAN предлагает серию глубоких программ, посвящённых уникальным региональным ремёслам Японии: проект «Core Kyoto» детально раскрывает секреты мастеров древней столицы; моя любимая передача — «Design × Stories» — исследует эстетику локальных изделий через призму современного дизайна; а передача «A Treasured Creation» фокусируется на исключительных техниках создания предметов роскоши. В дополнение к ним тревел-шоу «Journeys in Japan» и документальный цикл «Small Journeys» регулярно знакомят зрителей с бытом потомственных ремесленников из самых отдалённых префектур, показывая, как традиции изготовления керамики, текстиля и лаковых изделий адаптируются к современной жизни. Особенно актуальной такая помощь оказывается в регионах, пострадавших от цунами и землетрясений.

В целом арт-резиденция находится в месте, где присутствуют устойчивые традиции. Это прежде всего изготовление бумаги сироиси васи из коры деревьев кодзо. В деревне Тогатта есть Музей кукол кокеси (деревня Тогатта считается их родиной), построена новая инфраструктура так называемой Деревни кукол кокеси (где работают мастера) и обучают последователей. Меня заинтересовало большое количество амбаров кура — это особые здания для хранения риса и прочих продуктов с плотными затворами на окнах, которые могут стать самостоятельной темой исследования. Район обладает особым шармом благодаря системе ирригационных каналов со шлюзами и богатой природе, множеству святых мест и паломнических маршрутов. В таком месте, уверена, каждый художник может найти что-то своё для вдохновения и исследования.

Предоставляемая резиденцией возможность окунуться в жизнь деревни или городка не как турист, а посмотреть на многие вещи изнутри, познакомиться с реальными хранителями традиции (которые оказываются часто знакомыми или друзьями их семей) — бесценна. Интересно было на выставке наблюдать, что мои работы подсветили определённые аспекты, которые японцы воспринимали как привычные и не замечали. Так, например, учитель каллиграфии, прожившая всю жизнь в Сироиси, только на моей выставке осознала, что знаменитый онсэн Камасаки ведёт своё название от истории, в которой крестьянин нашёл горячий источник, срезая траву серпом. А куратор выставки с удивлением обнаружила, что сорное растение ямабуки, символ Сироиси, может удивительно красиво смотреться в вазе. Это как раз те случаи, когда представитель другой культуры обращает внимание вроде как на незначительные вещи и проявляет их красоту или значение вследствие иной оптики.

Кроме этого, я старалась не забывать об ответственности, которую в свою очередь несёт художник: получая эти знания, необходимо бережно относиться к людям, которые вам открылись. Зачастую это пожилые люди. Они ожидали увидеть плоды моего труда и пришли на выставку с подарками, подолгу рассматривая работы: им было интересно, как их история отобразилась в моём искусстве. Уверена, к этому опыту доверия нужно подходить с огромной бережностью.

Но даже принимая во внимание всё вышесказанное, не всегда получалось поступать правильно. Например, в результате моих размышлений над проектом по бумаге сироиси я сделала арт-инсталляцию, которая умещалась в токонома — специальном углублении в стене традиционного дома. В токонома обычно ставятся сезонные цветы и вешается каллиграфический или живописный свиток. Ключевой центральной частью композиции стал горизонтальный свиток, написанный тушью и пигментами в стиле манга — о процессе изготовления бумаги. Слева и справа находилась каллиграфия — омоса и омои, на русский язык их можно примерно перевести как «вес» и «весомость». Сверху свисали на цепях бетонные блоки (сделанные из пластика, но выглядевшие убедительно натурально). Горизонтально, в противовес тяжёлым блокам, парили в воздухе два листа бумаги сироиси, подвешенные за невидимые четыре нити к потолку. Инсталляция задумывалась как иллюстрация того, что очевидно тяжелые вещи, как бетонные блоки, могут быть невесомыми, а тонкая рисовая бумага, на вид лёгкая, может иметь весомость, за которой стоит тяжёлый круглогодичный труд многих людей, выращивающих кусты кодзо, отделяющих голыми руками волокна целлюлозы в баках с ледяной водой. Таким образом, свиток манга был лишь репродукцией процесса. Однако я изображала реальные ситуации и людей, с которыми мы общались накануне. На одной из иллюстраций я написала фразу: «Эти деревянные паттерны делал мой дед». Мой куратор, внимательно осмотрев работу, сказала, что паттерны делал не дед, а отец мастера, и это надо исправить любой ценой. Я была, конечно, шокирована, но, поразмыслив, я подумала, что скорее всего, японцы восприняли бы мою ошибку как поверхностное и невнимательное отношение к их жизни. Ошибка в иероглифе «дедушка/отец» для них — это не просто описка, это неуважение к статусу человека в семье и профессии, где профессия — это служение.

Несмотря на постоянное присутствие темы уменьшения населения, старения населения, закрытия онсэнов, я понимала, что не могу говорить об этом прямо. Японская культура — это культура «сохранения лица» и надежды до самого конца. Никаких тем про утрату. Думаю, происходящие процессы и так очевидны для японцев, и я, глядя на опустевшие русские деревни, в которых в своё время также проводила исследования, понимаю их как никто другой.

Однако если озвучивать эту мысль об умирании деревни, даже посредством искусства, это будет скорее пощёчина. Поэтому вместо этого я пыталась сказать: «Я так дорожу этим моментом, что хочу его остановить». Было ли это моей внутренней цензурой в моём художественном высказывании? Да, было. Но это было скорее осознанной жертвой во благо ситуации и людей.

Показать уникальность настоящего, а не потенциальное опустошение региона, для меня стало важнее, а также восхититься имеющейся красотой и разделить её с ними. Считаю, и это моё глубочайшее убеждение, что высочайшая радость в мире — когда есть тот, с кем ты можешь разделить красоту момента, когда вы оба видите, понимаете и цените это мгновение.

spectate — tg — youtube

---

Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:

---