Итальянская писательница Наталия Гинзбург в романе «Семейный лексикон» рассказывает, что ей, ее сестре и братьям, уже много лет живущим в разных городах и странах, достаточно лишь одной фразы из детства, будь то ворчливая присказка папы или мамина коронная шутка, чтобы вновь почувствовать свое родство.
«По одной из этих фраз мы узнали бы брата даже в темной пещере или среди миллионной толпы. Эти фразы — наш праязык, лексикон давно минувших дней, нечто вроде египетских или ассиро-вавилонских иероглифов; они — свидетельство распавшегося жизненного ядра, которое, однако, сохранилось в текстах, неподвластных ярости волн и разрушительному воздействию времени».
У каждой семьи свой словарь, свой хрупкий язык. Хотя Гинзбург пишет, что праязык неподвластен времени, жизнь любого семейного словаря редко тянется дальше двух-трех поколений. Конечно, семейный словарь можно пытаться сохранить, как сохраняют порой ответственные родители смешные словечки, сказанные любимым ребенком. Но за пределами узкого круга родственников, которых по-настоящему насмешило, как это было сказано, всякого рода милые оговорки в лучшем случае забавляют, в худшем — начинают раздражать. Фразы семейного лексикона живы тогда, когда ты слышал их вживую, со всеми сопутствующими интонациями.
Моя прабабушка Люба, когда встречалась с чем-то, что ее пугало или до глубины души возмущало, всегда говорила «И‑и-и!», этот звук походил на вздох, как надуваешь воздушный шарик, голос быстро шел вверх и, чуть выдохшийся, затихал. Тот, кто слышал это «И‑и-и!» уже не забывал его. Поколение детей, внуков и правнуков пыталось пародировать прабабушкино «И‑и-и!», изображая крайнюю степень удивления.
Со стены в прабабушкиной квартире уже давно сняли ковры, а к фотографиям ушедших родственников повесили и ее портрет, но комнаты помнят этот оригинальный вздох, как и еще несколько важных вздохов, слов, фраз, целых историй нашего лексикона: «Главное — нюансы!» (о приготовлении пирога) или история, как прабабушка — по натуре своей меланхолик — смеялась в последний раз (в детстве эта рассказанная десять раз смеховая притча раздражала, а сейчас оказалось, тех десяти раз было недостаточно, и я уже и не помню, в чем там было дело).
Но откуда возникает это желание непременно записать и пронести крошки с семейного стола, нюансы того самого пирога? В нобелевской речи Орхан Памук накидывает различные версии ответа на вопрос «Почему вы пишите?» и, среди прочего, говорит: «Я пишу, потому что боюсь быть забытым». Действительно, записанное — желательно на бумаге, от руки — может быть сохранено. Здесь снова маячат гордые родители, конспектирующие фрагменты речи ребенка. Или пожилые женщины, записывающие в толстую тетрадь, косым почерком отличницы, историю своего рода, вкрапляя туда легенды и небылицы. Они, и Орхан Памук в нобелевской речи, и Наталия Гинзбург в «Семейном лексиконе» пишут о тех, кого страшнее всего потерять в дебрях памяти — о своих любимых.
Итак, все, что случилось, достойно быть сохраненным. Или, по крайней мере, не быть навсегда забытым. Даже если это смешное междометие, вырывающееся из горла старушки всякий раз, когда я, делая первые шаги, падала на ковер, и тогда она говорила строгим голосом учительницы: «И‑и-и! Держись за воздух, Кристина, держись за воздух!».
А прабабушка Ирины Затуловской говорила прадедушке: «Ты умрешь мальчишкой». А прадедушка Ирины Затуловской отвечал прабабушке: «А ты родилась старухой». А брат Ирины Затуловской, когда увидел ее в роддоме сморщенную, маленькую, спросил: «Она что у вас, без кожи?»
Ирина Затуловская (род. 1954) — художница и иллюстратор, чье искусство за аскетизм, лаконичные образы и любовь к бедным материалам вроде ржавых железных плит или кусков дерева часто определяют как «русское arte povera». Художница с подобным ярлыком не спорит, но подчеркивает, что во всех поживших кусках материи и очищенных от шелухи образах ее в первую очередь интересует время как таковое. Музей «Полторы комнаты» предложил Затуловской поработать со знаменитым эссе Бродского о его родителях — возможно, самом личном тексте, в котором пласты времени наслаиваются друг на друга. По тексту эссе разбросаны обрывки семейного лексикона:
«Мы звали ее Маруся, Маня, Манечка и Мася или Киса — мои изобретения. “Не смейте называть меня так! — восклицала она сердито. — И вообще перестаньте пользоваться вашими кошачьими словами. Иначе останетесь с кошачьими мозгами!”».
Это эссе противостоит исчезновению, о котором и Мария Вольперт, и Александр Бродский, пережившие тридцатые годы и войну, знали чуть больше, чем их сын. Автобиографический текст не столько заполняет пустоты, сколько их признает:
«Мне почти ничего не известно о том, как они встретились, о том, что предшествовало их свадьбе; я даже не знаю, в каком году они поженились».
Регистрация недоговоренного соседствует с милыми-глупыми деталями, «кошачьими словами», которые уже никогда не забудешь. Вместо слов они мяукали:
«“Мяу”, “мур-мяу” или “мур-мур-мяу” покрывали существенную часть нашего эмоционального спектра: одобрение, сомнение, безразличие, резиньяцию, доверие».
Языком семьи бродского был кошачий язык. Языком семья Затуловских был язык художников без кожи.
Дедушка, Сергей Михайлов — строгий преподаватель рисунка, у которого учились Коржев и Кабаков. Как художник известен меньше, почти не выставлялся, но на выставке можно увидеть его блокнот с вихристым карандашным рисунком. Множество голов, на переднем плане — бородач в шляпе с пером, все очень круглое, почти приятное на ощупь, похоже на эскиз к чему-то шекспировскому. О чем этот рисунок, к чему эта иллюстрация? Дедушка — тоже фигура недооткрытого, недорасказанного. Он умер до рождения художницы, и был сохранен для нее родственниками в эксцентричных рассказах, которые, впрочем, не будут воспроизведены на выставке. Вместо историй, подробно описанных Затуловской в различных интервью, под стеклом окажутся лишь несколько предметов и рисунков. Остальное достроит воображение.
Мать художницы — Раиса Затуловская. От нее на выставке больше артефактов, в том числе, и сокровище детских рисунков. Например, заветная «комната буржуя» с рюшами, коврами и цветами. Во время экскурсии можно услышать, что Раиса Затуловская сложно пережила годы борьбы с формализмом и, чтобы не вылететь из Суриковского института, изменила собственный стиль — однако, эти слова останутся в большей степени словами и не будут проиллюстрированы мрачным контрастом «было — стало», затеряются среди детских рисунков Раи Михайловой, которая еще даже не знает, что станет художницей и однажды вступит с формализмом в неравный бой.
(Отметим здесь же, в скобках, что политика музея «Полторы комнаты» распространяется и на выставки в их пространстве «Квартира 7» на литейной стороне дома Мурузи: прийти сюда самостоятельно, без записи в экскурсионную группу, невозможно. Сопроводительный рассказ к выставке краткий и ненавязчивый, при желании его можно вовсе не слушать, а смотреть выставку в своем ритме, или, напротив, задавать дополнительные вопросы. С другой стороны, ненавязчивость экскурсовода и отсутствие сопроводительного текста могут помешать воссоздать в голове историю семьи Затуловских — за деталями придется обращаться к интервью художницы, которых, к счастью, много в открытом доступе)
Наконец, на выставке есть работы дочки Ани и внука Луки — возможно, много лет ждавших своего часа, погребенные на антресолях под школьными тетрадками, грамотами отличной успеваемости, поздравительными открытками, игрушками и погремушками. Точно такие же папки с детским творчеством лежат во многих семьях, пока однажды не выбрасываются безжалостно, чтобы не занимать места.
Затуловским повезло, что они — художники. Их семейный лексикон не только словесный, но и визуальный, а иногда складывается в импровизированные книги, где слова дополняют рисунки, и наоборот. Чудесный рисунок: мама и ребенок со спины, закутанные в пальто, разглядывают дерево с черточками птиц, пока вокруг падают синие снежинки. Подпись: «Такой холод, что птица на лету мерзнет» — странная, оброненная ребенком фраза, не такая примечательная, чтобы стать крылатой. Но вместе с рисунком слова оживают и воскрешают чужое воспоминание.
Один из моих любимых примеров работы с семейной историей — это эпизод с азбукой. Когда дочь Аня была маленькой, Ирина Затуловская решила каждый год на день рождения рисовать вместе с ней по букве алфавита. Традиция — все равно что отмечать на стене засечку роста, или выводить сына на один и тот же балкон, чтобы сфотографировать. Но потом Аня выросла, и где-то в подростковом возрасте отказалась рисовать дурацкие буквы. И создание алфавита притормозилось. Потом возобновилось — но уже для внука Луки.
Манера Ирины Затуловской, в свое время названная критиками «наивной», как нельзя лучше подходит для архивной работы с семейными корнями. В одном из интервью художница, отвечая на мудреный вопрос об измененном сознании творца, говорит, что с ее точки зрения «все очень просто». Она занимается не реальностью, а чем-то большим, «реареализмом», поскольку «реальность имеет свои какие-то излишества, которые надо убрать, чтобы получился образ». Мир ее выставки — это чистые образы, с которых, как с овощей, ножичком очищают кожуру. Недаром одна из самых запоминающихся частей выставки — «кухня» с фрескообразными натюрмортами. В детских рисунках мир также часто бывает схвачен без кожуры, словами брата Затуловской, «без кожи». Но что же в этом «наивного»?
Музею «Полторы комнаты» и Ирине Затуловской получилось превратить выставочное пространство «квартиры номер семь» в модель квартиры, пусть не буржуя с детского рисунка Раи Михайловой, но квартиры нескольких поколений художников. Здесь можно долго сидеть на диване и листать книжки с картинками, можно разглядывать в гостиной глиняные шахматные фигурки, а можно застрять в уборной, где без всякого стеснения спряталось несколько замечательных холстов. Каждый предмет выставки — часть визуального кода, который сохраняет любовь и спасает от забвения, даже если близких уже нет рядом или их, как бабушку и внука, разделяют границы стран.
Эссе «Полторы комнаты» Бродский мизантропично заканчивает словами отца: на рассуждения, какой концлагерь хуже, наш или нацистский, тот ответил, что предпочитает сразу превратится в пепел, а не медленно постигать процесс смерти. Какой вопрос, такой и ответ — и все-таки, за пределами того мрака, из которого вышли живыми и родители Бродского, и семья Затуловских, и моя прабабушка не так-то просто по щелчку пальца исчезнуть. Остается что-то, кроме пепла, будь то волнистый рисунок неизвестного в шляпе, или неоконченная азбука, фотография, часть речи.
Кристина Ким — историк искусства и арт-критик, автор телеграм-канала «Великий Канун».
