Хаустов Д. Линии ускользания. Введение в философию постмодерна. — М.: «Лёд», АСТ, 2026.

В конечном итоге не так важно, на чем делать акцент: на политике, экономике или эстетике. Важно понять, что все эти аспекты объединены некой общей теоретической рамкой. Именно Лиотар обнаружил такую рамку в присущем постмодерну эпистемологическом релятивизме, в онтологической децентрации и фрагментации, что и делает его теоретический проект наиболее интересным с философской точки зрения (хотя безотносительно к теории постмодерна подобные философские интуиции уже имели место до публикации лиотаровского доклада — к примеру, археология знания у Фуко, множественность и различие у Делёза, проект деконструкции у Деррида — а по-хорошему вообще генеалогия Ницше). В конце концов даже склонный к социо-историческому анализу Перри Андерсон вынужден признать, что, коротко говоря, «вселенная постмодерна — это вселенная не ограничений, а смешения, где приветствуются скрещивания, гибриды, попурри»¹, что опять-таки возвращает нас от марксизма Джеймисона к более общим философским  координатам Лиотара. 

В самом деле, если столкнуть позиции Джеймисона и Лиотара, то экономический и марксистский акцент у первого окажется лишь разновидностью метанарратива в описании второго — тем более что Лиотар, этот бывший марксист, действительно определяет марксизм как метанарратив, тогда как сам Джеймисон ключевой характеристикой марксизма называет (сюрприз) тотальность². Это выявляет определенную слабость теории Джеймисона: по сути своей она выглядит как достаточно консервативная модернистская критика постмодернизма, но без учета, собственно, постмодернистской критики модернизма, что делает эту теорию моментально устаревшей — не говоря уже о теориях последователей Джеймисона вроде Дэвида Харви. Редукция постмодерна к очередной вариации на тему базиса и надстройки выглядит то ли как трусость, то ли как слепота — будто бы никакого ХХ века так и не наступило, будто бы марксизм — всё еще «непревзойденная философия нашего времени», как сказал Сартр, этот, словами Фуко, философ «из XIX века, который пытается понять век ХХ». 

Кроме того, самые популярные тейки Джеймисона слишком уж многим обязаны его постмодернистским предшественникам: так, анализ пародии и пастиша можно возвести к тому же Ихабу Хассану и его коллегам-литературоведам, тогда как анализ шизо-субъекта — конечно, к Делёзу и Гваттари, которые дали мощнейшую постмодернистскую критику капитализма и неолиберализма задолго до того, как появилась анти-постмодернистская критика Джеймисона и Харви, сводящая постмодернизм к… капитализму и неолиберализму. Учитывая, что подавляющее большинство постмодернистских философов были левыми (хоть и не обязательно конкретно марксистами), сформировавшими сам каркас философской критики капитализма в ХХ веке, претензии Джеймисона и Харви в их сторону оказываются мягко сказать очень спорными — тем более что сам Джеймисон в одном месте отдает «Анти-Эдипу» должное и называет его ни много ни мало чем-то сродни «теории единого поля» в условиях современности³. Про opus magnum самого Джеймисона «Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма»⁴ такого сказать нельзя.

В тексте «Псевдоморфоза: реакционный постмодернизм как проблема»⁵ филолог Марк Липовецкий удачно различает два вида постмодернизма — критический и реакционный. Первый является постмодернизмом в исконном смысле слова — том самом, что порождает критику метанарративов (Лиотар), деконструкцию (Деррида) и антиэссенциализм (он же социо-конструктивизм, Фуко), тогда как второй — это буквально «псевдоморфоза», злая пародия на постмодернизм, или же неверное его прочтение. На фоне критической аргументации Липовецкого стоит задуматься, а не являются ли популярные выпады против постмодернизма — будь то самые ходовые и самые дешевые (как, например, обвинение его в разрушении всякой логики à la Скрутон — что совершенно неверно, ведь паралогия как раз-таки предполагает логику) или самые убедительные и проработанные (как та же экономическая аргументация Джеймисона и Харви) — чем-то вроде подобной псевдоморфозы, неверной интерпретации феномена? Во всяком случае внимательное прочтение основных текстов философского постмодерна окажется главным противоядием против этой псевдоморфозы: за бунтом против модернистской гипер-рациональности обнаружится своя логика, за риторикой всесмешения и политикой желания — мощная критика (а вовсе не апология) капитализма. Одновременно это означает, что постмодерн как принципиально открытый проект — как opera aperta Умберто Эко — по-прежнему способен порождать новые интерпретации и контр-интерпретация. А значит, если переиграть выражение Хабермаса, постмодерн — это незавершенный проект.

Сама эта неразрывная — диалектическая — связь модерна и постмодерна успешно ставила под сомнение любые попытки создать постмодерну хоть сколько-то значимую альтернативу: от раза к разу оказывалось, что каждый очередной «модерн с приставкой» не выдерживает этой конкуренции, потому что постмодерн заранее уже включил в себя  его теоретическую повестку. Так потерпели крах многие попытки создать еще один монструозный объемлющий термин: гипермодернизм, альтермодернизм, диджимодернизм, псевдомодернизм, пост-постмодернизм и так далее — перед лицом постмодерна все они были избыточны. На достаточной временной дистанции стало понятно, что такая же судьба постигла и самый, пожалуй, известный из всех этих wannabe «убийц постмодерна», а именно метамодерн. Теоретическая программа философов Тимотеуса Вермюлена и Робина ван ден Аккера, сформулированная в 2008 году, претендовала на преодоление оппозиции между модерном и постмодерном путем «осцилляции» — скорее эстетического, нежели концептуального «раскачивания» между «энтузиазмом модерна и иронией постмодерна, между надеждой и меланхолией, между наивностью и пониманием, сопереживанием и апатией, единичностью и множественностью, целостностью и фрагментированностью, чистотой и двойственностью»⁶, представляющего собой своего рода попытку взять лучшее от двух миров — и с тем двинуться дальше. Но никакого «дальше» не последовало: теоретическая программа метамодерна с годами так и не была реализована, и осцилляция Вермюлена и ван ден Аккера осталась несдержанным обещанием, чем более громким на старте, тем более разочаровывающем на финише. Несколько иронично, что сами философы использовали термин «пост-постмодерн» в качестве синонима к «метамодерну»: нагромождение приставок не могло скрыть того факта, что всё это слишком сильно укоренено в постмодерне, чтобы реально представлять собой что-то новое. Это не могло ускользнуть от тех, кто знаком с классическими теориями постмодерна: так, выдающаяся исследовательница Линда Хатчеон (практически неизвестная русскоязычному читателю) еще в 80‑е годы писала ровно о том же преодолении оппозиции между «энтузиазмом и иронией» в связи именно что с постмодерном, который, в рамках ее интерпретации, совершал критическое возвращение к истории и политике через (!) свою метафикциональную саморефлексивность и парадоксальную интертекстуальность⁷. Хатчеон называла это «постмодернистским парадоксом»: ирония здесь именно что сливается с искренностью, обнаруживая во фрагментации критический потенциал. Возвращаясь отсюда к метамодернистской осцилляции, остается только задаться вопросом: авторы этой неудавшейся теоретической программы сами не слышали о классических интерпретациях постмодерна, которые они слепо копируют, или, что еще хуже, они рассчитывали на то, что о них ничего не слышали их наивные почитатели? 

В любом случае, сказанное выше оказывается вдвойне верным: постмодерн — незавершенный проект (коль скоро и самые дерзкие из его «убийц» попросту копируют его трюки). Незавершенный — и крепкий, обладающий хорошим запасом прочности для сопротивления своим многочисленным критикам. Характерно само название книги Хатчеон, на которую я только что ссылался, — «Политика постмодерна»: уже здесь заявлено опровержение расхожего тезиса о том, что постмодерн-де оказывал на культуру лишь деполитизирующий эффект. Это неверно, как, впрочем, неверно и то, что шизоанализ не может быть революционным (читайте Делёза и Гваттари) или что пастиш не несет в себе критической функции (смотрите фотоработы Синди Шерман⁸). В свете этого следующий пассаж из Джеймисона едва ли можно счесть дальновидным: «Мы видели, что в некотором смысле постмодернизм дублирует или воспроизводит — усиливает — логику потребительского капитализма; более важный вопрос состоит в том, можно ли сказать, что в некотором смысле он сопротивляется этой логике? И этот вопрос мы должны оставить открытым»⁹. На самом деле никакого вопроса тут не стоит: фактически постмодернизм — в философии, в литературе, в искусстве — только и делал, что «сопротивлялся этой логике». А к джеймисоновскому «мы видели» следует добавить: «но особо не всматривались». Забавно, что рядом с частыми — обычно бездумными — обвинениями постмодерна в деполитизации легко уживаются ровно обратные интерпретации, усматривающие в постмодерне, напротив, чрезмерную политизацию: так, Кристофер Батлер считает, что «постмодернистская партия» видит «во всем, от абстрактной живописи до личных взаимоотношений, политическую подоплеку»¹⁰. 

В одном месте Жан-Франсуа Лиотар написал: «Итак, что же тогда такое постмодерн? <…> Он, конечно же, составная часть модерна», и дальше: «Творение может стать творением модерна, только если уже принадлежит к постмодерну. Понятый подобным образом постмодернизм — это не конец модернизма, но модернизм в состоянии зарождения, и состояние это ни на миг не прекращается»¹¹. Это возвращает нас к начальному утверждению о том, что сам по себе модернизм и порождает свое Иное — а именно постмодернизм, — демонстрируя таким образом некую историческую диалектику, во многом напоминающую Диалектику Просвещения Хоркхаймера и Адорно, в соответствии с которой уже Просвещение содержит в себе свое отрицание — объективацию человека и мира, ведущую к «затмению разума». Также и постмодерн содержал в себе модернистскую гиперкритику, доведенную — не до абсурда, а до паралогии, о которой великий постмодернист Жиль Делёз написал свою «Логику смысла». И Лиотар это хорошо знал, а позже блестяще концептуализировал через анализ паралогии в своем «докладе о знании». Если сегодня приходится выбирать всего одну книгу, лучше всего вводящую в нашу тему, то это по-прежнему «Состояние постмодерна»¹² Жана-Франсуа Лиотара.

В книге «Всё, всегда, везде: Как мы стали постмодернистами» журналист Стюарт Джеффрис описал переход от модерна к постмодерну через образ разрушающихся модернистских зданий, запечатленный документалистом Годфри Реджио в его легендарном «Кояанискаци»¹³. Здесь важно понять два момента: здания эти разрушились, потому что когда-то были возведены; они разрушились, потому что не выдержали собственного веса — и не выполнили тех тотализующих функционалистских обещаний, которые возлагал на них гуру модернистской архитектуры Ле Корбюзье. Сам по себе этот образ фрагментации через разрушение прекрасно подходит постмодерну: не зря одна из главных постмодернистских групп Einstürzende Neubauten называется именно так: «Обрушающиеся новостройки». В названии также содержится постмодернистский парадокс, достойный лучших образцов жанра: строения рушатся, но они — новостройки. Строятся снова — и снова рушатся. И опять, и опять. 

Это отражает парадоксальное отношение ко времени, свойственное и постмодерну, и модерну одновременно: парадокс нового. Сегодня всё так же, как и в 80‑е, постмодерн учит нас усматривать в новом его внутреннюю парадоксальность. Существуя во времени — как глаголы, а не как существительные, — мы схвачены в том напряженном состоянии, которое, по Лиотару, «ни на миг не прекращается» — и которое, по Ваше, «убивают каждую ночь». Всё потому, что мы со-временны. А значит и пост-современны.

Благодарим издательский проект «Лёд» за любезно предоставленный препринт. Предзаказ на книгу — на сайте «Подписных изданий».

spectate — tg — youtube

Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:

1. Андерсон П. Истоки постмодерна. С. 117.
2. Джеймисон Ф. По ту сторону пещеры: демистификация идеологии модернизма // Марксизм и интерпретация культуры. С. 248.
3. Там же. С. 257.
4. Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.
5. Липовецкий М. Псевдоморфоза: реакционный постмодернизм как проблема // Новое литературное обозрение, 2018, №3.
6. Метамодернизм. Историчность, Аффект и Глубина после постмодернизма. М.: РИПОЛ классик, 2020. С. 207. Пер. В. Липки.
7. Hutcheon L. The Politics of Postmodernism. Routledge, 1989. P. 61.
8. Джеффрис С. Всё, всегда, везде: Как мы стали постмодернистами. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023. С. 69.
9. Джеймисон Ф. Постмодернизм и общество потребления. С. 308.
10. Butler C. Postmodernism: A Very Short Introduction. P. 2.
11. Лиотар Ж.-Ф. Постмодерн в изложении для детей. Письма 1982–1985. М.: РГГУ, 2008. С. 27–28. Пер. А. Гараджи.
12. Еще лучше дополнить ее «Постмодерном в изложении для детей».
13. Джеффрис С. Всё, всегда, везде: Как мы стали постмодернистами. С. 15.