Хаустов Д. Темные теории: философия после постмодерна. — Москва: Издательство АСТ, 2026. 

Здесь следует вновь вернуться к программному заявлению Грэма Хармана о том, что изначально спекулятивных реалистов связывали друг с другом всего две вещи: это единый враг — корреляционизм — и единый союзник — Лавкрафт. На самом-то деле эти две вещи неразрывно связаны: это становится ясно, если вместо абстрактного корреляционизма противопоставить Лавкрафту мыслителя, с которым, как с главным символом корреляционизма, спекулятивные реалисты и воевали, а именно Иммануила Канта. Тогда получится, что основоположники современного философствования совершили довольно странный с историко-философской точки зрения переход: от Канта — к Лавкрафту.

То, что раньше считалось кантовской революцией, а в рамках спекулятивного реализма и тёмных теорий — кантовской контрреволюцией в философии, максимально кратко можно свести к следующему положению: Кант с невероятной изобретательностью довел до логического конца ту основополагающую тенденцию философии Нового времени, в силу которой именно познающий субъект центрировал на себе мироздание. Канту удалось убедительно обосновать то положение, что субъект познает лишь феномены, а феномены полностью определяются специфическим устроением самого субъекта — имманентными ему формами чувственности и рассудка. Кроме им же самим организованного феноменального мира, субъект не может ничего познавать, ведь в таком случае это что-то должно было бы сразу же превратиться в феномен для этого субъекта: таков, очевидно, тот самый корреляционистский круг, с которым боролись спекулятивные реалисты. Отсюда вытекает известный кантовский дуализм: с одной стороны — познаваемые и, таким образом, привязанные к субъекту феномены, с другой стороны — ноумены, то есть вещи в себе, непознаваемые и субъекту недоступные.

Фактически противостояние этому жесткому кантовскому дуализму началось задолго до спекулятивного поворота, буквально сразу же после самого Канта: последовавшие за ним представители немецкого классического идеализма каждый на свой лад пытались прорвать кантовскую эпистемологическую блокаду и получить доступ к ноуменальному миру, чем объясняется, например, такая популярность Шеллинга в рамках спекулятивной и тёмной философии. Сам Мейясу, лидер спекулятивного поворота, четко обозначил собственную цель как обоснование возможности выносить определенные эпистемологические суждения об абсолютной реальности, выходящей за пределы очерченного Кантом феноменального мира. Тем самым основная интенция раннего спекулятивного реализма всё еще носила эпистемологический характер. Однако далее — и это хорошо заметно уже у Хармана — эта интенция всё больше отступала от эпистемологии в сторону эстетики: условно, от Канта — в сторону Лавкрафта.

В одном месте Харман сказал: «Философия подходит к реальности не путем логических пропозиций, а подобно искусствам — через намеки, аллюзии и неоднозначности»¹. Это во многом объясняет его собственный интерес к Лавкрафту, которому Харман посвятил отдельную книгу (где хоррор-классик характеризуется ни много ни мало как «один из величайших писателей двадцатого столетия»² и «поэт-лауреат объектно-ориентированной философии»³) и на которого охотно ссылался во множестве других своих работ. Эта тенденция находит полное свое выражение в следующей провокационной формуле Хармана: «Великий Ктулху должен сменить Минерву на посту духа-покровителя философов»⁴. По сути, это смещение от кантианской эпистемологии в сторону лавкрафтианской эстетики и показывает, как из раннего спекулятивного реализма развились последующие тёмные теории.

Лавкрафта уже не интересует познаваемость феноменального или даже ноуменального мира, он всецело захвачен ужасом — то есть аффектом — последнего. Этот аффект хорошо резюмирует другой писатель, современный наследник Лавкрафта и тоже любимец тёмных теоретиков Томас Лиготти, который называл своего предтечу «перфекционистом в вопросах космического разочарования», а его художественную вселенную — «местом, лишенным смысла, значения и ценностей». По мысли Лиготти, «так же как и окружающий нас мир, вселенная в повести Лавкрафта никак не обеспокоена человеческими судьбами, и никто не тревожится о судьбах персонажей — персонажи служат лишь точками перспектив, с которых предлагается обозревать ужасы сюжета. Мало кто из читателей готов принять подобное». Последнее утверждение, впрочем, ошибочно: у Лавкрафта культовый статус и великое множество фанатов, среди которых обнаруживаются и крупнейшие современные философы. Много кто из его читателей готов «принять подобное» с нескрываемой радостью.

Другой современный писатель и тоже большой пессимист Мишель Уэльбек, посвятивший в начале своей карьеры большое эссе творчеству Лавкрафта, передавал мировидение последнего так:

На свете мало людей, до такой степени пропитанных, пронизанных до костей абсолютным отрицанием всякой человеческой надежды. Вселенная — не более чем мимолетная комбинация элементарных частиц. Символ перехода к хаосу. Который в конце концов поглотит ее. Человеческий род исчезнет. Появятся другие расы и в свой черед исчезнут. Небеса станут холодными и пустыми, с пробивающимся слабым светом наполовину мертвых звезд. Которые — да-да, и они тоже — исчезнут. Всё исчезнет. И человеческие поступки столь же свободны и лишены смысла, как свободное движение элементарных частиц. Добро, зло, мораль, чувства? Чистые «викторианские выдумки». Есть только эгоизм. Холодный, ненарушаемый и блистающий⁵.

Хаос, призываемый Лавкрафтом, действительно делает его очень современным интеллектуальным героем — тут можно вспомнить, на что указывает Бенджамин Нойс в статье «“Событие” Лавкрафта»⁶, и гипер-Хаос Квентина Мейясу, и Бенхамина Лабатута, который в своем эссе «Камень безумия», где фигурирует и Лавкрафт («Летом 1926 года американский писатель Говард Филлипс Лавкрафт мельком увидел дух совершенно нового ужаса» — кто бы мог подумать, что ужасом этим окажется появившаяся почти век спустя философия), пишет: «В прошлом веке наука подарила нам множество метафор, но мы охотнее всего ухватились за хаос, потому что он, видимо, описывает современную ситуацию лучше, чем любой, даже самый идеально сбалансированный порядок, каким бы прекрасным и многообещающим он ни был»⁷.

По его растиражированной в современной философии цитате про «величайшее милосердие мироздания» видно, что Лавкрафт прежде всего захвачен материальностью, внеположностью и, главное, последствиями ужасающего вторжения Хаоса — иными словами, материальной и внеположной Реальности — в шаткие границы человеческой субъективности. На протяжение всей своей творческой жизни Лавкрафт описывал то самое Великое Внешнее, о котором по-философски грезил Мейясу, данное в своей эстетически-ужасающей форме. «Космос… это просто постоянная перестановка электронов, всегда бурлящая, которая бурлила и будет бурлить. Наш земной шар и наши ничтожные мыслишки лишь мгновенное происшествие в его вечных переменах», — говорил он. «Ничтожные мыслишки» — это своего рода ключ к пониманию Лавкрафтом человека: сама стилистика этого хоррор-патриарха, которая изобилует указаниями на невыразимость, неописуемость и немыслимость ужасов Великого Внешнего, указывает на принципиальное несовершенство человеческого разума, неспособного схватить внеположную ему реальность. Еще дальше от первичного эпистемологического импульса Нового времени уже нельзя было отойти: никто лучше этого в высшей степени мизантропического писателя не мог бы стать более ярким символом антиэпистемологической тенденции современной философии, открыто оппонирующей интеллектуальной догматике Нового времени.

В своем эссе «Безумная спекуляция и абсолютный ингуманизм» Бен Вудард обращает наше внимание на то, что, судя по его текстам, Лавкрафт очень недолюбливал философию и если где-то у него возникает персонаж-философ, то можно быть уверенным: скоро с ним случится что-то страшное. Вудард пишет, что «критическая философия Канта и большая часть последующей континентальной философии были защитой от ужаса и безумия», тогда как Лавкрафт, напротив, «раскрывает реальное до невыносимости. <…> Лавкрафт стремится исследовать возможности такой вселенной, громоздя ужас на ужас до тех пор, пока хрупкий мозг, пытающийся ее осознать, не даст трещину»⁸. Ужас Лавкрафта Вудард характеризует как «антиантропоцентрическую атаку на бастион корреляционистской континентальной философии». Тем самым этот тёмный виталист вслед за Харманом конкретизирует те основные моменты, благодаря которым писатель Лавкрафт оказывается одним из важнейших союзников современной теории против теории устаревшей: всё дело в том, что Лавкрафт использует доличностный и вне-личностный, чужой, внесознательный материализм против претензий человеческого сознания на исключительное положение в мире, иными словами — против антропоцентризма Нового времени. На языке своей собственной философии Вудард полагает, что этот лавкрафтианский мотив современности несет такому антропоцентризму и всему человечеству как его агенту очень дурные вести: «о его истоке (мы просто умные, прямоходящие и пользующиеся орудиями труда приматы, которые возникли в результате серии удачных биологических и космологических прорывов), о смысле нашего существования (с точки зрения телесного устройства мы лишь мясные куклы) и нашей конечной участи (Земля погибнет, и, скорее всего, мы погибнем вместе с ней, а если нет, то в конце концов погибнем вместе с Вселенной)»⁹.

Всё это действительно делает Лавкрафта очень удобным союзником для современных философов: мало того что он явный антиантропоцентрист и в этом смысле воинственный антипросветитель, но к тому же и сама форма его антипросветительских суждений является значимой — это не философия старого образца, но именно художественная литература — theory fiction, как у Негарестани, этого «Лавкрафта XXI века»¹⁰, то есть не эпистемологический, а эстетический дискурс, позволяющий себе куда больше вольностей и темнот, нежели логоцентристский дискурс классической философии. Тёмная философия неизбежно пересекается с областью искусства, потому что к этому ведет ее антикорреляционистская аргументация. Это хорошо выразил в одном своем интервью Эдуарду Вивейруш де Кастру. В очередной раз припоминая идеологизированный нововременной дуализм, он указывает на привычное разделение между наукой и так называемым диким мышлением, которое в модернистском мире

…было официально сослано в область искусства; за его пределами оно вело бы подпольное или «альтернативное» существование. При всей ценности художественных экспериментов они не имеют ничего общего с экспериментами научными: искусство стоит ниже науки на шкале производителей познаний. Подобное различие в рамках того, что я называю шаманской эпистемологией, совершенно бессмысленно: эта эпистемология в большей степени созвучна модели нашего искусства, чем науки¹¹.

То есть наука, как хорошо известно, располагалась значительно выше искусства в контексте мировоззрения Нового времени, но если «Нового времени не было», если пришел «конец человеческой исключительности», то это соотношение переворачивается: внезапно искусство становится той инстанцией, которая может сказать о реальности больше, чем скоррелированная наука модерна. Внезапно оказалось, что некоторые философские преимущества признаются не за умением формулировать мысли по-картезиански «отчетливо и ясно», но, напротив, путано и туманно, то есть по-лавкрафтиански — в «шаманской эпистемологии» тёмной theory fiction. Как пишет Грэм Харман, «сама реальность — weird, потому что реальность несоизмерима с любой попыткой ее репрезентировать или измерить. Лавкрафт в исключительной степени осознает это затруднение, и с его помощью мы, возможно, сможем научиться говорить что-то, не говоря этого, или, выражаясь в философских терминах, любить мудрость, не обладая ею»¹².

«Говорить что-то, не говоря этого» — фактически скандал по рамкам классической философии, сегодня же, наоборот, интеллектуальный мейнстрим. Этот последний момент имеет для философии, взявшей туманного автора Лавкрафта в союзники, важный обратный эффект: вслед за своим кумиром она сама начинает стремительно беллетризироваться — Такер, Негарестани, Харауэй, Мортон, Вудард, Плант, Ланд не дадут здесь соврать. Через этот направленный в обе стороны процесс Лавкрафт и стал главным героем тёмных теорий, а хоррор — их излюбленным жанром. Творчество Юджина Такера, ставшее массово популярным, является тому окончательным подтверждением.

Новый тираж книги снова доступен в книжных магазинах. Подробности в телеграм-канале издательского проекта «Лёд».

spectate — tg — youtube

Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:

1. Харман Г. Спекулятивный реализм: введение. С. 186.
2. Харман Г. Weird-реализм: Лавкрафт и философия / пер. Г. Коломийца и П. Хановой. Пермь: Гиле Пресс, 2020. С. 19.
3. Там же. С. 38.
4. Харман Г. Ужас феноменологии: Лавкрафт и Гуссерль. С. 180.
5. Уэльбек М. Г. Ф. Лавкрафт: Против человечества, против прогресса / пер. И. Вайсбура. Екатеринбург: У‑Фактория, 2006. С. 17.
6. См.: https://spectate.ru/lovecraft
7. Лабатут Б. Камень безумия. С. 39.
8. Вудард Б. Безумная спекуляция и абсолютный ингуманизм: Лавкрафт, Лиготти и weirding философии. С. 210.
9. Вудард Б. Динамика слизи. С. 28–29.
10. Носачев П. Очарование тайны: эзотеризм и массовая культура. М.: Новое литературное обозрение, 2024. С. 210.
11. Вивейруш де Кастру Э. Мрамор и мирт. Эссе по америндейской антропологии / пер. В. Култыгина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025. С. 403.
12. Харман Г. Weird-реализм: Лавкрафт и философия. С. 54.