Кафка Ф. Разыскания одной собаки / пер. с нем. А. Глазовой. — М.: Носорог, 2026. — 56 с., ил.
Новая книга в иллюстрированной серии «Малый Носорог» — рассказ Франца Кафки «Разыскания одной собаки» в переводе поэтессы и переводчицы Анны Глазовой. Текст 1922 года относится к позднему периоду творчества Кафки и строится как квазинаучное исследование. Издание сопровождено фотографиями художника Кирилла Савельева, главными героями которых становятся бездомные собаки, что, подобно животным в рассказе Кафки, существуют автономно от людей.
Предисловие Анны Глазовой
«Разыскания одной собаки» — один из поздних рассказов Франца Кафки, написанный около 1922 года и не подготовленный автором к публикации; произведение вышло посмертно под редакцией Макса Брода. В последние годы жизни Кафка создал несколько вещей, по объёму скорее напоминающих повести, чем его обычные короткие рассказы. Во всех этих текстах есть центральная фигура предельно одинокого героя, выпадающего из своего сообщества. Помимо учёного пса, это мышь-певица Жозефина и человек-голодарь, работающий в цирке в роли, приблизительной к животному: он сидит в клетке рядом с хищниками, но называет себя артистом, «Künstler» по-немецки.
Связь между людьми и животными возникает у Кафки не впервые. В более ранних рассказах тоже встречаются звери, которые по манере говорить и жить очень похожи на людей, так что происходит своеобразная гибридизация: экзистенциальные ситуации человека и животного смешаны и требуют от читателя особого осмысления.
В литературе смешение человека с животным — давняя традиция, уходящая корнями в притчи и басни. Там животные антропоморфны и олицетворяют конкретные черты характера, как хитрый лис или трусливый заяц, и эти персонажи целиком подчинены одной черте. Если же герой — человек, например трусливый Петька, его трусость проявится лишь в ключевой момент, потому что человеческий характер обычно шире. В басне черта закреплена за животным в зависимости от особенностей биологического вида: заяц спасается бегством, лис вынужден перехитрить и добычу, и хищников. Герои Кафки похожи на басенных животных тем, что они антропоморфны, но не похожи тем, что их внутренний мир сложен, не сводим к одной черте, и из их действий нельзя вывести простую мораль. Психология изображена так, что грань между животным и человеком почти неощутима, и от этой неопределённости становится не по себе. Животное и человек смешиваются или сходятся, но не сливаются — между ними открывается экзистенциальная пропасть.
В дневниках Кафки есть запись сна, хорошо передающая это состояние: «Сегодня мне снился похожий на борзую собаку осел, который был очень сдержан в своих движениях. Я внимательно наблюдал за ним, потому что сознавал, сколь редкостно такое явление, но запомнил лишь то, что мне не понравилось: его узкие человечьи ноги, из-за их длины и равномерности. Я предложил ему свежие кипарисовые ветки, которые только что получил от одной старой дамы из Цюриха (дело происходило в Цюрихе), но он не хотел, только слегка обнюхал их; но, когда я потом оставил их на столе, он полностью сожрал их, так что на столе осталась едва различимая, похожая на каштан косточка. Потом речь шла о том, что этот осел еще никогда не ходил на четырех ногах, а всегда держался по-человечьи прямо, показывая свою отливающую серебром грудь и животик. Но это было, в сущности, неверно»1.
Этот сон приснился Кафке после представления в еврейском театре, куда он ходил с приятелем Ицхаком Лёви; такая же фамилия была у дяди Кафки по материнской линии. Сам писатель говорил, что в его характере сочетаются черты, свойственные обеим ветвям рода. По-чешски «Кафка» означает галку, так что получается, что по линии отца он в чём-то птичка, а по линии матери — в чём-то кошка, лев. Кафка видел аналогию между этим скрещением природных врагов и собственным внутренним непокоем, разорванностью, колебаниями между притяжением и отторжением. Хотеть и не хотеть одновременно было для него естественным состоянием, которое он при этом никак не мог воспринимать как само собой разумеющееся. Изображая животных, ведущих человеческое существование, он писал о себе и о своей разорванности.
Разорванность главного героя-пса из «Разысканий одной собаки» заключается в невозможности вырваться из двойственной природы домашнего животного: он и волк по биологическому виду, и равный человеку обитатель человеческого мира. Всё его беспокойство и все вопросы рождаются из невозможности разглядеть эту двойственность — он замкнут в представлении, что он только собака, а ни волк, ни человек не доступны его пониманию иначе как знак вопроса, ответ на который он ищет в своих разысканиях.
А.Г.
Я помню случай из своей юности: я тогда был охвачен тем необъяснимым радостным возбуждением, которое в детстве испытывает, наверное, каждый; я тогда был еще совсем щенок, мне все нравилось, до всего было дело, я верил, что вокруг меня свершаются великие дела, а сам я стою в центре свершений и мой голос оповещает о них весь мир, и дела не сдвинулись бы с места, если бы я не бежал на подмогу, не суетился, не крутился вокруг; одним словом, это все детские фантазии, с годами они рассеиваются. Тогда, однако, я был целиком в плену этих фантазий; и вдруг произошло нечто действительно необычайное, словно бы подтверждавшее правомерность самых безудержных мечтаний. Ничего особенно необычайного в этом, в сущности, не было, потом я видел и более странные вещи, но в тот момент увиденное произвело на меня огромное, неизведанное и неизбывное впечатление, во многом даже определяющее все последующее. Дело в том, что я повстречал небольшую группу собак, точнее говоря, не я ее повстречал, а она попалась мне на пути. Я долго бежал в темноте в предчувствии великих свершений — предчувствие, правда, несколько обманчивое, потому что тогда оно у меня было всегда, — я долго бежал в темноте то туда, то сюда, слеп и глух ко всему, ведомый одним только неясным устремлением, и вдруг меня настигло чувство, что я у цели. Я поднял глаза: все вокруг заливал избыточно яркий свет, только немного мутный, а воздух наполнялся перемежавшими друг друга одуряющими запахами. Неясными звуками я поприветствовал утро, и тут, словно бы я вызвал их на свет заклинанием, в сопровождении неслыханного, ужасающего шума из темноты выступило семеро собак. Если бы я не видел со всей ясностью, что это именно собаки и что шум исходит от них, пусть я и не понимал, каким образом, — я бы немедленно пустился в бегство. Но тут я остался на месте. Я еще не знал почти ничего о дарованной собачьему роду творческой музыкальности, и моей наблюдательности, только мало-помалу развивавшейся, еще, естественно, было недостаточно, чтобы ее распознать, ведь музыка окружала меня с младенчества как сам собой разумеющийся и неотменимый жизненный элемент, особенно выделять который меня тогда ничто не заставляло, и только исподволь мне пытались указать на существование музыки так, чтобы это было доступно детскому пониманию; потому тем более поразительным, прямо-таки сногсшибательным оказалось для меня теперь появление этих семи великих музыкантов. Они не говорили, не пели, они почти что и вовсе молчали, причем с большим упорством, но из пустого пространства они, как по волшебству, извлекали музыку. Музыкой было все: то, как они поднимали и опускали лапы, как поворачивали головы, как они двигались и как замирали, какие позы принимали по отношению друг к другу, выстраиваясь в хоровод, когда один клал передние лапы на плечи другого, так что первый нес груз всех остальных, или когда они составляли вместе хитро переплетенные фигуры, передвигаясь почти ползком по земле, и ни один не нарушал строя, даже последний из них, который был еще немного неуверенным, иногда не сразу попадал в такт с другими, в какой-то мере отставал от мелодии, но все же эта неуверенность чувствовалась только в сравнении с великолепной точностью остальных, и даже будь его неуверенность заметней, будь он даже вовсе не уверен в себе, это ничему бы не помешало, потому что остальные, большие искусники, не дали бы общему строю поколебаться.
Но при этом их почти не было видно, их всех почти не было видно. Они выступили на свет, про себя каждый уж было приветствовал их как собак, вот только очень смущал шум, который сопутствовал их появлению, и все же это были собаки, такие же собаки, как я и ты, на вид вполне обыкновенные, как всегда и попадаются на пути, хотелось подойти, обменяться с ними приветствиями, они были совсем близко, и хоть эти собаки были много старше меня и не моей длинношерстной породы, но все же не казались совершенно отличными от меня ни размером, ни внешностью вообще, а наоборот, казались знакомыми, я видел много похожих собак, но пока погружаешься в такие размышления, музыка постепенно берет верх, прямо-таки подхватывает и влечет тебя за собой прочь от этих маленьких смертных собак, и помимо воли, пусть ты и сопротивляешься изо всех сил, рыдаешь, будто от причиненной боли, тебе не остается ничего иного, кроме как целиком предаться музыке, доносящейся со всех сторон, из высоты, из глубины, она вытягивает слушателя на середину, обрушивается на него, расплющивает, а потом звучит над ним, уничтоженным, и чем ближе, тем слышнее в ней даль и замирающие вдали фанфары. Потом музыка снова отпускала слушателя: он был уже слишком измотан, уничтожен, слаб и не способен слышать, и теперь-то он видел, как семеро собачонок ведут свой хоровод, делают трюки, и хотелось их окликнуть, несмотря на их неприступный вид, и спросить, что же они такое делают; — я был ребенок и считал, что имею право задавать любые вопросы всегда и всем, — но только я собрался открыть рот, только почувствовал привычное теплое собачье родство с этими семерыми, как музыка опять появилась, лишила рассудка, закружила меня, будто я и сам был одним из музыкантов, хотя на деле я был жертвой музыки, бросавшей меня из стороны в сторону, сколько я ни просил пощады, и в конце концов меня от ее неистовства спасла она же сама, когда отбросила меня в густые кусты, окаймлявшие ту лесную полянку, этих кустов я прежде не заметил, но теперь они приняли меня в свои объятия, опустили мою голову и, пусть снаружи еще и гремела музыка, я смог немного перевести дух.
Меня поистине поразила — даже больше, чем само их искусство, которого я не мог постичь, оно было всецело за пределами моих способностей — отвага этих семи собак, целиком отдавшихся во власть производимой ими музыки, и их способность спокойно выносить ее действие, несокрушимость их хребтов. Правда, теперь, наблюдая за ними более пристально из своего укрытия, я понял, что они работали не столько в спокойствии, сколько в крайнем напряжении, и хотя казалось, что они переставляют лапы уверенно, на деле их лапы непрестанно тряслись, каждый шаг они совершали боязливо, с дрожью, один неотрывно смотрел на другого, будто в отчаянии, и как они ни напрягались, язык вываливался и снова безвольно свисал у них из пасти. Не может быть, чтобы их так беспокоил страх неудачи: кто отважился на такое и не отступил, тому уже не страшно. — Так откуда же страх? Кто заставлял их делать то, что они делали? Тут я не выдержал, более всего потому, что мне вдруг непонятно почему показалось, будто им нужна помощь, и я громко и требовательно выкрикнул свои вопросы, стараясь перебороть шум. Но они — непостижимо! непостижимо! — они не ответили, будто не пожелали меня замечать. Чтобы собаки не ответили на собачий зов — это же нарушение всяких приличий, ни при каких обстоятельствах не простительное ни самой маленькой, ни самой большой собаке. Так что же, значит, это были уже не собаки? Но нет, как же не собаки, ведь я даже мог разобрать, если прислушаться, тихий обмен репликами, которыми они подбадривали друг друга, напоминали о трудностях, предостерегали от ошибок, я даже видел, как последняя, самая маленькая из них — к ней они как раз чаще всего и обращались — то и дело косилась в мою сторону, будто и хотела бы мне ответить, но приходилось сдерживаться, потому что нельзя. Но почему же нельзя, почему то, чего по нашим законам следует придерживаться во всех обстоятельствах, в этом случае невозможно? Меня это так возмутило, что я почти забыл о музыке. Эти собаки нарушают закон. Будь они хоть величайшими волшебниками, закон распространяется и на них, даже я, ребенок, отчетливо это понимал. И отсюда еще один вывод: у них действительно были причины молчать, если исходить из того, что они молчали из чувства вины. Ведь как они себя вели! Если бы не музыка, я бы сразу заметил, что они отбросили всякий стыд, эти несчастные совершали нечто смехотворное и одновременно неприличное — ходили на задних лапах. Тьфу! Они обнажились и открыто щеголяли наготой всем на обозрение прямо-таки с гордостью, а если на мгновение безотчетно подчинялись благопристойности и опускались на передние лапы, то тут же будто пугались, словно природа — это ошибка, поспешно снова поднимали лапы, а их взгляд будто молил о прощении за то, что они ненадолго поддались своей греховности.
Неужели мир встал с ног на голову? Где я? Что случилось? Сейчас я не имел права раздумывать о собственном положении, я высвободился из заключавших меня тесных зарослей, одним прыжком выскочил на середину и устремился к этим собакам, я, школяр, вынужден был стать учителем и объяснить им, что́ они творили, я должен был удержать их от новых прегрешений. «Но вы же взрослые собаки, взрослые собаки!» — без конца твердил я себе под нос. Однако стоило мне выйти на свет и приблизиться к ним на расстояние двух-трех прыжков, как я снова оказался во власти шума. Возможно, на этот раз у меня бы хватило пыла и я сумел бы противостоять шуму, теперь уже мне знакомому, если бы только я не различил ясного и строгого в своем постоянстве звука, он будто бы без всяких искажений доносился из самой дальней дали — возможно, это и была сама мелодия, проницавшая всю хоть и чудовищную, но, может быть, все же одолимую толщу шума; этот звук сбил меня с ног. Ах, какую завораживающую музыку играли эти собаки. Я все бросил, у меня пропало всякое желание их поучать, пускай раздвигают лапы, упорствуют в грехе сами и соблазняют других, склоняя к немому наблюдению, ведь я был еще такой маленький пес, кто мог требовать, чтобы я справился с такой тяжелой задачей? Я сжался в комочек, пытаясь стать еще меньше, и поскуливал, а если бы эти собаки теперь спросили моего мнения, я бы, наверное, с ними во всем согласился. Это, правда, продолжалось недолго: вскоре они вместе со всем шумом и огнями исчезли в темноте, из которой раньше появились.
Благодарим издательство Носорог за любезно предоставленный препринт.
spectate — tg — youtube
Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:
