Один за другим из последнего вагона в первый идут пассажиры. Этот весенний ручей начинается с нескольких цыганок с детьми, продолжается пожилыми женщинами с котомками и входит в полную силу с бизнес-леди и мужчинами. Но пока мимо проходят только предусмотрительные цыганки — поезд даже не тормозит.
Дважды, в начале и в конце пути, сквозь состав проходит сотрудница поездной бригады с тележкой. Чай, сок, печенье, снэки, сэндвичи, стандартный набор из придорожного ларька. Женщина в лоскутном пальто дремлет на соседнем от меня кресле, приложившись лбом к окну. Так, наверно, можно уснуть, вглядываясь в сторону белорусских лесов.
Сотрудница поездной бригады учтиво касается плеча женщины в пальто.
Вы что-нибудь будете? Она говорит заготовленную фразу, чтобы позволить пассажирке проснуться. Та меняет положение. И снова здравствуйте! Обе улыбаются.
Женщина в лоскутном пальто рассказывает, что едет из Москвы в Тулу после детской выставки своих учеников. Говорит, они подготовили чудные работы, взгляните. И достает из сумки карманные рисунки на картоне. Это рождественские сюжеты, исполненные масляными карандашами. Сотрудница поездной бригады с почтением берет рисунок за рисунком, в удивлении вытягивает лицо и рассматривает снежные, световые и еловые узоры. А знаете, говорит сотрудница, у меня дочь, когда была маленькой, тоже ходила рисовать. Бросила потом, не ее. Женщина в пальто ответила: если немного, то уже хорошо. Обе согласно друг другу кивают.
А где у вас мастерская? Я бы сама, знаете, сходила поучиться. Недалеко от Поленовской школы, хорошая студия, приходите обязательно.
Продиктуете ваш телефон? А то сейчас все глушат, так позвоню вам хоть. Они меняются номерами. Сотрудница снимает с тормоза тележку со снэками.
Я пошла дальше, а то весь поезд пройти надо. До встречи!
До скорой встречи!
53.676452, 23.824349
Северный берег Немана. Преддверье весны, чувствуется по сырому запаху открывшейся реки. Вокруг — знакомый монотонный городской пейзаж. Видел его всю жизнь. Это Гродно. Сегодня я приехал в него впервые.
Вместе с климатом меняется и образ жизни. После Минска сугробы истончаются в наледь и белый покров на озимых полях, деревни меняются на одиночные дома прибалтийского типа, православные кресты — на католические, дороги укрепляют не насыпями, а буками и приземистыми елями. На дорожных указателях чаще встречаются города других стран (так пространство скукоживается как кожа пальцев от горячей воды), значит, близок кордон знакомого хода мысли.
Гродно пуст и ухожен, туристический изумруд этой восточноевропейской страны тих и в праздничные дни. Разбавляет его тишину несколько звуков: временные — голоса школьников, привезенных по советской привычке на экскурсию, старожильские — бой башенных часов кафедрального собора и исконные — крики чаек, шелест леса. Да, то, ради чего задумывается поездка в этот город: улочки, перепады высот, замки, иезуитские коллегии, перебой и давка времен — обретает оттенок «прочего», и среди «прочего» разбросаны стилизованные под великокняжеские городские усадьбы и мастерские новоделы, парки в оврагах. В Гродно история подобна бутафории: декорации кажутся тем, чем они могли бы быть сто или двести лет назад, и не чураются своей деланности. История — выдумка тех, кто хочет преодолеть одну небольшую жизнь человека и ворваться на смотровую площадку, с которой видны королевские битвы и университетские открытия.
Город тихнет быстро, наверняка человек на улице окажется (российским) туристом, и покинутость Гродно при его досмотренности придает ему флер экспозиции. Белорусский город можно сравнить с макетом: улицы, дома, редкие машины и пешеходы, скверы и площади, которые застыли в агонии повседневности. Гуляя рано утром по переулкам, можно услышать, как агонию разрезает грохот маршей. Так вспоминаешь о Европе.
52.092028, 23.688989
Приезд в новый город сопровождается ожиданием встречи. Она может случиться невзначай и быть подчеркнуто бытовой — помощь на кассе, благодарность за кофе. Моя вытесненность из городской жизни позволяет заметить такие жесты. В Бресте их отмечаешь с особой ясностью.
Это в Сибири, Центральной Азии город — форпост колониальной администрации по покорению туземцев, и посреди европейского материка поселение с такой выхолощенной сеткой улиц не может появиться. Брест и был таким городом, городом коллегий, монастырей, ремесленников и купцов, стиснутый несколькими метрополиями в местности реликтовых лесов. Новый Брест будто единственный город в Восточной Европе, выстроенный как колония, и его назначение — быть крепостью на вымышленном фронтире — согласуется с его архитектурой.
Город бульваров, отдельно стоящих домов, куда торговцы завозят сигары, книги, склянки лекарств для содержания гарнизона. В городах такого просвещенческого типа нужно постараться заблудиться; как бы нежны ни были тени под тополями и платанами, они не рассредоточат внимание пешехода — он выйдет по параллельным и перпендикулярным улицам к точке назначения. Не сложно представить, как по таким улицам в другом полушарии прогуливаются идальго или жены железнодорожных магнатов.
Заболоченность окружающих лесов выливается в открытые водоемы, на которых стоит Брест: такой воздух — с душком водорослей, сырого песка, речной соли — бывает на курорте, и чтобы перебраться из одного конца города в другой, нужно проехать не через один мост над каналом, затоном или озером. Им вторит крепость, в которой рукотворно продолжили череду водных путей, образовав звезду укреплений. Брест разделен болотами и протоками на две составляющие: собственно колониальный город и крепость-музей, которая упирается в белорусско-польскую границу. Как никогда ощущаешь пограничье — времен и стран.
Место встречи
В Беларусь, признаться, едешь как на свидание с возлюбленной или в дом детства. Свидание обещает будущее, «и жили они долго и счастливо», а возвращение к отеческим гробам — неизбывную ностальгию. Стоя у Троицкого предместья, обдуваемый ветром Свислочи, не знаешь, куда податься — назад? вперед? — и бродишь по улицам города из восточноевропейского сна. Я знаю, что под улицей Немига течет одноименная речка и ферментируются переулки средневекового Минска. После Второй мировой город отстраивали заново. Снимали руины, слои земли для прокладки коммуникаций и наткнулись на древний город. Он мог бы стать музеем или кварталом нового Минска, но не было денег и его закопали. К тому же на воздухе деревянные дома, сотни лет бродившие в болоте без воздуха, окислились и начали разрушаться. Они и сегодня дремлют под шумной Немигой.
Удастся ли когда-нибудь встретиться с минчанами, укрытыми под бетоном центральной улицы?
Я знаю, что лет двадцать назад недалеко от мест моего путешествия (в семи часах езды на юго-запад от Гродно) в Кракове был Джон Берджер. Он ходил по центральной площади города и встретился со своим учителем юности. А еще вместе с дочерью навещал могилу Борхеса в Женеве, беседовал с призраком матери в Лиссабоне, пытался вспомнить имя первой любви в лондонском доме старинного друга. Берджер умел видеть то, что лежит под слоями асфальта: крестьянские тропы, театральные жесты на старинных фотографиях. В Кракове он был далеко от Минска, но между ним и Немигой нет расстояния: и там, и здесь под ногами спят города, с которыми мы так и не встретились. «Двадцатое столетие — это век эмиграции, вынужденной или добровольной. Другими словами, это столетие бесконечных прощаний, переполненное памятью о расставаниях». Так писал Берджер.
Города сами по себе не живут — это просто улицы, дороги и дома, значение которым придают люди, и если они делают это непрерывно много лет, город обретает историю. Но иногда, замечает Берджер, она прерывается и оказывается на отдалении двух-трех поколений от нас, современников. Города Европы хорошо показывают, насколько непоследовательна история, а значит, как сбивчива жизнь горожан. Книгу, которую Берджер написал в конце жизни, он назвал «Здесь — место нашей встречи». В ней частное и интимное выступают оптикой: через взросление, поиск дела, родительство проступает история городов — фрагментированная, прерывистая. В одних местах её залатывают фэнтезийными новоделами, в других оставляют пустыри. Гродно и Брест кроме истории мало что оставили для сегодня — музеи под открытым небом.
Может быть, год от года проговаривая названия магазинов и станций метро, удастся породниться с городом. Не предугадать, станет ли такое место домом. Города Беларуси не могут стать домом. С ними можно познакомиться и стать приятелями. С такими приятелями приятно встретиться случайно на пешеходном переходе, пройти по набережной и через час, пообещав друг другу написать и собраться компанией, разойтись. Не более.
На обратном пути в Россию можно слушать «Беловежскую пущу» и мечтать о месте, где каждого бы встречали как долгожданного гостя. Присаживайтесь, снимите мокрое пальто, мы нальем вам бульон.
Здесь забытый давно наш родительский кров.
Берджер Д. Здесь — место нашей встречи. — Ад Маргинем Пресс, 2026
Николай Канунников — независимый исследователь, экономический историк.
spectate — tg — youtube
Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:
