За прошедшие годы сближение дискурса психотерапии и искусства становится все более заметным в российском контексте. На поверхности, среди широкой аудитории уже давно сформировался спрос на творческие студии для взрослых, методы арт-терапии активно адаптируются в корпоративной культуре. В профессиональном арт-сообществе усиливается инклюзивный тренд на создание доступной выставочной среды для посетителей с ментальными особенностями. Работы, выполненные подопечными инклюзивных мастерских, участвуют в ярмарках современного искусства наряду с произведениями институционально признанных художников, как это уже несколько лет реализуется на TPAF в Третьем месте; музейные и галерейные пространства организуют мастер-классы для инклюзивных конкурсов, выставки совместных проектов молодых художников и подопечных благотворительных фондов. Наблюдая за социальными и художественными процессами последних лет, можно заметить, что терапевтический вектор в современном российском искусстве не исчерпывается инклюзивным трендом, а заключается в повсеместном распространении терапевтического дискурса в художественной и выставочной практике профессиональных художников. Что это означает? Все чаще мы сталкиваемся с концептуализацией художественных работ в терминах психологии и психотерапии: от «Чего ты боишься?» в ЦСИ Винзавод (2024), посвященной персональным страхам, до «Травмы и перерождения» в галерее Anna Nova (2025), проблематизирующей практику коллекционирования, словами из кураторского текста, «как акт самопознания» и «форму личной терапии»¹. Последнюю тему подхватывает и актуальная «Голова современника» в Третьем месте (2026), обращаясь к метафоре сознания человека и поискам «опоры в меняющемся мире». Тревога, страх, грусть, различные психологические состояния и переживания, пограничные состояния, психотравма — эти и многие другие явления стали уже привычным элементом концептуализации художественных работ в авторских и кураторских текстах, а саморефлексия — одной из доминирующих художественных стратегий. Такие тенденции отражают не только изменяющуюся интеллектуальную моду (а в искусстве каждого времени, как и в других сферах, есть свои «моды»), но трансформации, происходящие с субъектом в современном обществе. О нем — этом обществе, взлете терапевтической культуры и ее отражении в современном искусстве — пойдет речь в этом эссе.

Поздняя современность и терапевтическая культура

Дискуссия о современности и адекватном языке ее описания уже давно приобрела беспрецедентные масштабы. Пожалуй, количество оптик, предлагаемых социальными и гуманитарными науками и получающих рецепцию в искусстве, будет только расти по экспоненте — как и перемены, происходящие в пространстве социального. В социологии второй половины XX — начала XXI века анализ современности тесно связан с концепциями высокого или позднего модерна (late modernity, не путать с модерном в искусстве), в которых отмечаются трансформации, связанные с перестройкой традиционных социальных форм (гендерных ролей, класса, социального статуса, семьи); новейшими институциональными реалиями; последствиями секуляризации, как например, всплеск новых видов религиозности и магического мышления; увеличением рисков техногенного характера и многих других. Как изящно отметил Зигмунт Бауман, «современность начинается, когда пространство и время отделены от жизненной практики и друг от друга»², что означает полный разрыв между природными процессами и жизнью людей. Композиция социологической картины современности может отличаться в зависимости от автора: так, в работах Ульриха Бека на первом плане — риски, созданные индустриальным обществом; у Петра Штомпки — доверие как связующая социальная нить; у Баумана — метафора жидкости для описания пластичности социальных форм; у Энтони Гидденса — рефлексивность как постоянный пересмотр социальных практик на уровне организаций и отдельных индивидов³.

Но что объединяет эти картины, так это пристальное внимание к процессам индивидуализации, формирующим особые условия становления субъекта. Индивидуализация как социальный феномен означает, что существовавшие ранее типичные сценарии биографии разрушаются, на замену им приходит биографический конструктор — «сделай-сам-биография», словами Бека⁴. Сама социальная среда подталкивает людей к избирательному, рефлексивному проектированию собственной судьбы: выстраивать горизонты планирования — ставить цели и прогнозировать результаты — сознательно выбирать профессиональную траекторию, стиль жизни, партнера. Но поскольку современность также отличает высокий уровень неопределенности и непрогнозируемости — политические, социальные, экологические события могут в миг обрушить любой даже мастерски составленный план, — человеческое «Я», наша самость и наше тело дают иллюзию контроля и потому становятся последним прибежищем пусть и кажущейся, но стабильности. А это, в свою очередь, является одной из предпосылок распространения нового понимания здоровья как достигаемого статуса (что, впрочем, не является предметом этого эссе) и популяризации психологического мировоззрения.

Глобализация (психо)терапевтической культуры уже давно привлекла внимание социологов и критических психологов⁵. Не преувеличением будет сказать, что заметна она в повседневной жизни и людям, далеким от социальной критики: взрывной рост психологического образования и блогов психологов в социальных сетях, популярность книг по осознанности и самопомощи, руководств по эффективному поведению на работе и дома, психологических шоу на ТВ и ток-шоу, в которых практикуется «исповедальный» формат для участников. Ева Иллуз, одна из пионеров исследования этого феномена, показала, что терапевтический дискурс получил огромный резонанс в современном обществе в силу своего распространения с помощью ключевых институтов позднего модерна и стал легитимным способом институционализации самости⁶. Иллуз разделяет экспертное психологическое знание, формирующееся в сертифицированных организациях, и анонимную поп-психологию, подхватываемую культурными индустриями, но отмечает общий эмоциональный стиль в основе них — «совокупность способов, с помощью которых культура становится “озабоченной” определенными эмоциями и разрабатывает “методы” — лингвистические, научные, ритуальные — для их восприятия»⁷. Собственно эти новые способы мыслить, говорить и действовать предлагают рабочий инструмент управления эмоциями, конструирования самости и моделирования отношений с другими людьми⁸. Он дает человеку надежду справиться с ключевыми противоречиями современности, обращается к сложным эмоциям, позволяет почувствовать себя автором своей жизни, но в то же время возлагает на человека ответственность за собственное психологическое благополучие (как подчеркивает Иллуз, устраняя при этом представление о моральной вине). Не последнюю роль в популярности терапевтического нарратива играет его перформативность — возможность пересобрать свою собственную историю и «Я» в процессе говорения; а также культурная заразительность — как в концепции межпоколенческой травмы, согласно которой источник проблем человека может быть обнаружен в судьбе предшествующих поколений. Наследуя иудео-христианский нарратив о спасении (не в отдаленной, но в обозримой перспективе), терапевтическая культура претендует на место, традиционно занимаемое религией, объясняя и рационализируя страдание⁹. 

Рецепция и исследования в отечественной социологии отмечают неравномерность распространения терапевтической культуры среди различных социальных слоев, в то же время показывая, что она уже стала реальным культурным контекстом для молодого поколения, рассуждающего о взрослении в терминах психологических концепций и популярных дискурсов осознанности, самоанализа и самоконтроля¹⁰. Учитывая бурное распространение психологического мировоззрения последние годы, можно предположить, что это будет справедливо и для молодого поколения художников.

Терапевтический вектор в российском искусстве

Прежде чем затронуть тему терапевтического дискурса в искусстве, важно уточнить, что я не задаюсь вопросом, обладает ли искусство терапевтическим эффектом для автора и зрителя — этот вопрос лежит за границами моего исследовательского интереса и компетенции. В сущности, близость современного искусства (в особенности партисипаторного) арт-терапии действительно анализируется в немногочисленных публикациях специалистов, работающих на стыке этих областей. Так, Ева Марксен показывает арт-терапевтический потенциал художественных проектов, затрагивающих субъективные переживания, проблемы коллективной памяти, видимости социально незащищенных групп населения,  а также практик на стыке перфоманса и телесно-ориентированной психотерапии на примере работ Софи Калль, Кшиштофа Водичко, Лижии Кларк¹¹. Что является предметом моего внимания сейчас, так это способы говорить про искусство и с помощью него, которые включают как сонм текстов художников и кураторов, облекающих художественные замыслы в концепции, так и сами объекты как «культурные тексты»¹². 

При всем многообразии медиумов, оптик и проблем в современном искусстве, отчего исследователи иногда любят сравнивать его с «кораблем Тесея», темы идентичности и самости стали одними из базовых для художественной практики конца XX — начала XXI веков. Грегори Миниссайл в своей «Психологии современного искусства» утверждает, что последнее обладает не только когнитивной ценностью и побуждает нас к размышлению. Важным компонентом эстетического статуса объекта является перцепция — ощущения, интерсубъективный опыт, структурирующий процесс самопознания, стимулирующий исследование собственного «Я», а порой и дающий возможность представить себя другим¹³. Является ли это уникальной чертой современного искусства, а не искусства вообще? Если привлечь социальную историю восприятия Роберта Уиткина, стоящую несколько особняком к концепциям поздней современности и терапевтической культуры, но близкую им по обнаруживаемым феноменам, то можно ответить «да». Особенностью искусства, формирующегося после Второй мировой войны, по Уиткину, является вовлечение зрителя на соматическом уровне и призыв наделить объект смыслом «из себя»¹⁴. Эта идея вторит мысли Иллуз о том, что в результате распространения нового эмоционального стиля терапевтической культуры с 1960‑х годов происходит формирование соответствующего «межличностного воображения» — воображения, позволяющего нам мыслить свое «Я» обособленно по отношению к другим, подключает механизм саморефлексии с оценкой потенциальных возможностей и индивидуальных действий¹⁵. И если этот тезис верен, процессы, происходящие в настоящий момент в современном искусстве и выходящие на поверхность в искусстве российском, отражают глобальные социальные тенденции. 

Терапевтический вектор в российском искусстве не появился внезапно, но является результатом постепенного проникновения дискурса терапии в художественные проекты. Пожалуй, наиболее ярко он стал заметен именно в последние годы, когда критики, представители арт-рынка и сами художники начали говорить о тренде на саморефлексию. Этот феномен еще предстоит эмпирически исследовать, однако уже сейчас, как социолог и куратор, я выделила как минимум три направления в актуальном российском искусстве, в которых можно обнаружить дискурс терапии. Направления выделены условно, опираясь на собственные наблюдения за практикой молодых художников, многие из которых являются выпускниками московских институций, предлагающих образовательный формат краткосрочных школ и мастерских. Выборочные примеры проектов, которые я приведу ниже, ярко иллюстрируют эту тенденцию, но последняя далеко не исчерпывается ими. 

Первое направление составляют художественные проекты, в основе которых — история художника. Эта история может быть личной — о детстве или знаковых событиях жизни — или семейной, и нередко концептуализируется в терминах исследований памяти. Обладая разной степенью социальной значимости (от личного проживаемого к коллективному проживаемому), такие проекты зачастую ставят художника в автоэтнографическую позицию и основаны на прорабатывании собственной биографии — присущей терапевтическому нарративу пересборки Я в процессе говорения. Помимо темы сохранения памяти, именно в таких высказываниях аудитория часто сталкивается с концепцией травмы и ее преодоления. Среди ярких примеров можно отметить выставку Оксаны Афанасьевой «Ослепительно-белый и угольно-черный» в MMOMA (2025). Обращаясь к личным фотоархивам, Оксана конструирует «добрый и жестокий миры» детства, в которых «предлагает зрителю встретиться лицом к лицу с собственными страхами, чтобы осмыслить их и освободиться от их влияния». Близок этому направлению и проект «Моң» Ланы Морозовой в Галерее «Триумф» (2025), для которого художница переработала старые фотографии и воспоминания о детстве в селе Зычебаш. Как и в целом для практики Ланы, согласно кураторскому тексту, основой работ стал «личный архив детских воспоминаний, страхов, переживаний, фотографий и снов».

С первым направлением тесно связано второе, отличительной чертой которого является отсутствие проговариваемой и интегрированной в объекты работы с памятью и биографическим контекстом художника, но внимание к базовым эмоциям и социальным чувствам, таким как страх, стыд, желания, ожидания, одиночество. В них художник, нередко отталкиваясь от своего опыта, но не погружая в него, становится проводником или эмоциональным «контейнером» для аудитории. Завершающая выставка 13 сезона Открытых студий Винзавода «Вы достигли места назначения» (2026), в центре которой — идея пути как «переживания времени, пространства и самого себя», ярко иллюстрирует это направление — от общей кураторской рамки Полины Могилиной до отдельных объектов, посвященных принятию одиночества (проект Тимы Илларионова); травме и эскапизму (Александр Крылов); взрослению, сопряженному со страхом, наивностью и болью (САМУИЛ); проекции внутреннего давления в физическое пространство (Катя Никитина). Если обратиться к реализованным в Студиях проектам за последние  несколько лет, то терапевтический дискурс стабильно обнаруживает себя от сезона к сезону — в работах Евгении Болюх, Ульяны Ёлкиной, Марины Глебовой и других. 

Третье направление эксплицитно затрагивает тему популяризации терапии и (психо)фармакологии. Последнее не является новым объектом для художественных высказываний. Так, еще в 2008 году Петр Аксенов создал серию «Антидепрессанты», посвященную гламуризации «волшебных пилюль», в 2020 Альбина Мохрякова представила проект Maybe Therapy?, вдохновленный культом психических заболеваний и препаратов среди молодежи. Однако по моим наблюдениям, если раньше художник стремился занять отстраненную позицию критика феномена, в настоящий момент она или он все чаще размышляет о «системе» изнутри, раскрывая перед аудиторией личный опыт прохождения психотерапии или приема препаратов. Критическая позиция сосуществует с нормализацией психотерапии. Например, Андрей Ишонин создает серию графических работ на инструкциях от своих «психо-препаратов» (2025), а Хекуба Шанро — разрабатывает утопические миры будущего, где эмоции и чувства легко поддаются моделированию с помощью ярких лекарств (2025). В иных проектах художники отходят от узкой рамки психофармакологии к популяризации фармакологии вообще, как инструмента моделирования «Я» — рефлексивного проекта самости и тела в терминологии Гидденса. 

В этом многообразии высказываний, движимых авторской саморефлексией, мы видим переплетение личной истории, чуткого внимания к окружающей действительности и субъективного взгляда; готовность к самораскрытию и честному диалогу с аудиторией — все элементы, составляющие уникальность современного субъекта, подталкиваемого социальным контекстом к рефлексивному изобретению себя и ставящего эмоциональную сферу во главу собственного «Я».

Пути терапевтической культуры

В то время как некоторые исследователи занимают сдержанную позицию по отношению к популяризации терапевтического мышления и паттернов поведения, другие принимают сторону критиков феномена, анализируя его негативные последствия. Среди них — перенос внимания с социальных проблем на индивидуальные, психологизация реальности, ведущая в конечном счете к деполитизации и коммерциализации новых областей жизни субъекта. В контексте биографического конструктора и переноса ответственности за успех индивида исключительно на его плечи, это также означает, что популярное психологическое мировоззрение способно маскировать проблемы, связанные с социальной структурой и неравенством, а не личными качествами человека. Погружение в миры психологии в искусстве одновременно апеллирует к широкой аудитории, способной увидеть себя и свои проблемы в нем как в зеркале, но может также свидетельствовать о социальном и политическом эскапизме, у которого всегда есть выгодоприобретатели. Как Фрэнк Фуреди заключает в своей монографии, индивидов «гораздо чаще учат признавать свои проблемы, чем преодолевать их. Терапия, как и культура в целом, частью которой она является, учит людей знать свое место»¹⁶.

Другой аспект, подвергаемый критике — это культурное производство страданий. Фуреди недвусмысленно называет терапевтический этос культивированием уязвимости. Но если Фуреди в большей степени концентрируется на негативных социальных последствиях, Иллуз показывает, что это значит для субъекта. Поставив душевную боль в центр современного самовосприятия, терапевтическая культура производит множество новых форм страдания и способна усугубить противоречия современной идентичности, а не решить их: «в терапевтическом дискурсе есть горькая ирония. Чем больше причин для страдания локализовано в самости, тем больше самость понимается в терминах серьезных затруднений (predicaments) и тем больше “реальных” заболеваний самости будет произведено. Поскольку терапевтический нарратив обсуждает, навешивает ярлыки и объясняет трудности самостью, самость в свою очередь предлагается воспринимать как страдающую от эмоциональных и психологических проблем»¹⁷. Данная проблема вышла за рамки профессиональной дискуссии и все чаще становится предметом обсуждения в популярном нон-фикшне. Так, Эбигейл Шрайер критикует институционализированную психотерапию в системе образования в США, показывая, как последняя формирует новое «травмированное» поколение, что в свою очередь способствует обогащению производителей психопрепаратов¹⁸. Несмотря на популистский стиль изложения, это интересный образец рефлексии в том числе «изнутри» индустрии психотерапии, поскольку в сборе информации участвовали сертифицированные психологи-эксперты. 

Как социолог, я разделяю опасения, связанные с популяризацией терапевтического дискурса, но также понимаю, что данный феномен — закономерное следствие той современности, в которой мы живем. Дискурс психотерапии успешно встроился в социальную реальность: ее язык, понятия и концепции находят отклик у аудитории, поскольку обращаются к переживаниям социально атомизированного индивида. Как куратор, считаю важным избегать субъективизма и занимаю этическую позицию отказа от производства страданий. Собственно, это совершенно не означает, что искусство должно быть радостным (безрадостность — одна из часто высказываемых претензий зрителя, впервые погружающегося в пучину современного искусства). Большая задача куратора сегодня — показать зрителю путь сквозь сложные эмоциональные сети художественных высказываний, позволить обнаружить в произведении искусства нечто, созвучное собственным переживаниям, и дать этому выход, не усугубляя внутренние противоречия. Но стать при этом проводником не столько в психологическом путешествии, сколько в социальном — выйти за пределы собственного «Я», критически посмотреть на реальность и сделать шаг к восстановлению утраченных социальных связей.

spectate — tg — youtube

---

Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:

---

1. Здесь и далее цитаты из кураторских и художественных текстов из открытых источников, если не указано иное.
2. Бауман З. Текучая современность. — Москва: Питер, 2008. С. 15.
3. На русский язык переведены несколько книг указанных социологов, см. «Общество риска» Ульриха Бека, «Текучая современность» и «Индивидуализированное общество» Зигмунта Баумана, «Доверие — основа общества» Петра Штомпки, «Последствия современности» Энтони Гидденса.
4. Beck U., Beck-Gernsheim E. Individualization: Institutionalized Individualism and its Social and Political Consequences. —  London: SAGE Publications Ltd.2002. P. 3
5. Среди известных исследователей феномена — Ева Иллуз, Оле Якоб Мэдсен, Фрэнк Фуреди.
6. Illouz E. Saving the Modern Soul: Therapy, Emotions, and the Culture of Self-Help. —  Berkeley: University of California, 2008. P. 5,9.
7. Ibid. P. 14.
8. Симонова О. «Эмоциональная разметка» психотерапевтической культуры: императивы, идейные противоречия и линии анализа //The Journal of Social Policy Studies. 2024. 22(1). С. 8.
9. Illouz E. Saving the Modern Soul: Therapy, Emotions, and the Culture of Self-Help. — Berkeley: University of California, 2008. P. 183, 246.
10. Об особенностях терапевтического дискурса в российском контексте см.: Андреева А. Взросление в терапевтической культуре: самоконтроль и самопознание как основа новой культурной модели. // The Journal of Social Policy Studies. 2024. 22(1). С. 59–78; Жемчугова А. В., Чудова И. А. Терапевтический дискурс психологов в кризисных условиях: нормализация не-действия // Интеракция. Интервью. Интерпретация. 2023. Том 15. № 2. С. 11–33; Лернер Ю. Теле-терапия без психологии, или как адаптируют Self на постсоветском телеэкране» // Laboratorium. 2011. № 1. C. 116–137.
11. Marxen E. Therapeutic thinking in contemporary art or psychotherapy in the arts. // The Arts in Psychotherapy. 2009. 36. P. 131–139.
12. Подробнее об анализе изображений как «культурных текстов» см. в издании: Визуальная антропология: настройка оптики / Под редакцией Е. Ярской-Смирновой, П. Романова — М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2009.
13. Minissale G. The Psychology of Contemporary Art. — New York: Cambridge University Press. P. 225.
14. Witkin R. W.  Art and Social Structure. — Cambridge: Polity. 1995.
15. Illouz E. Saving the Modern Soul: Therapy, Emotions, and the Culture of Self-Help. — Berkeley: University of California, 2008. P. 14.
16. Furedi F. Therapy Culture. Cultivating Vulnerability in an Uncertain Age. — London: Routledge, 2004. P. 204.
17. Illouz E. Saving the Modern Soul: Therapy, Emotions, and the Culture of Self-Help. — Berkeley: University of California, 2008. P. 246.
18. Шрайер Э. Вредная терапия. Почему дети не взрослеют. — Москва: Издательство АСТ: CORPUS, 2025.