В этом тексте встречаются упоминания наркотических веществ. Редакция Spectate заявляет: этот текст не является пропагандой употребления/распространения наркотиков. За незаконное приобретение, хранение, перевозку, изготовление, переработку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов предусмотрена уголовная ответственность.
Расположенный в самом центре Соединенного Королевства, Лемингтон-Спа напоминает менее живописную версию [популярного у туристов города] Бата — благородную, степенную, совершенно английскую, как будто из телевизора. Однако у города есть и более тёмная подоплека: в 1875 году тут родился Алистер Кроули, и сегодня здесь же располагается таинственная организация под названием «Группа исследований кибернетической культуры» [Cybernetic Culture Research Unit]. Сейчас, на третьем году существования, институциональный статус CCRU, мягко говоря, спорный. Именно поэтому члены группы в настоящий момент отсиживаются в офисе на Параде (главная улица Лемингтона), а не работают на философском факультете Уорикского университета в нескольких милях отсюда, как это было в прошлом учебном году.
Поскольку мои знания о CCRU базируются на ее дезориентирующей текстовой продукции — журнале Abstract Culture — плюс на нескольких преднамеренно непрозрачных имейл-рассылках, я слабо себе представляю, с чем столкнусь, нажав кнопку звонка с надписью «Центральный компьютер». В штаб-квартире CCRU на верхнем этаже над косметическим магазином The Body Shop я обнаруживаю трех женщин и четырех мужчин в возрасте от двадцати до тридцати лет, выглядящих обнадеживающе нормально. Стены, однако, обвешаны странными графиками и диаграммами, намекающими на широту и причудливость исследований группы.
Однако еще до начала моих расспросов меня усадили посередине трех бумбоксов. Члены CCRU подготовили реэнактмент их перформанса-ридинга, проведенного на конференции Virotechnics в октябре 1997 года. Первый кассетный проигрыватель выдает зацикленную петлю из слов, напоминающий заклинание или заговор. Из второго доносится текст, который с мрачной бесстрастностью декламирует женский американский голос — своего рода стихотворение в прозе, полное образов вроде «роевых машин» [swarmachines] и «трепета стробоскопической многоножки» [strobing centipede flutters]. Третий бумбокс воспроизводит что-то похожее на электроакустическую композицию в духе Штокхаузена или пиццикато, музыку щелкающих челюстей из мира насекомых. Позже я узнал, что это был человеческий голос, синтетически обработанный так, что все гласные были удалены, остались только согласные и фрикативы.
Даже без подложки с видео, которые обычно сопровождают аудиозаписи CCRU, это произведение оказалось впечатляюще гипнотическим примером того, к чему группа стремится — к сверх-яркому сплаву из текста, звука и визуала, призванному «либидинизировать» самое сухое из академических мероприятий — лекцию. CCRU пытается проделать тот же трюк и на печатной странице. Их theory-fiction усеяна неологизмами, она бредит образами дистопического киберпанка и бравирует чрезвычайно высокой концентрацией идей на каждое предложение. Находясь к своим источникам (Жилю Делёзу и Феликсу Гваттари, Полю Вирильо, Уильяму Гибсону) в том же отношении, что и крэк к кокаину, текст CCRU обеспечивает мощнейший теоретический приход.
Чего пытается достичь CCRU — так это своего рода номадической мысли, которая, используя термин Делёза, «детерриторизирует» себя всеми возможными способами: теория смешивается с художественным вымыслом, философия перемешивается с естественными науками (неврология, бактериология, термодинамика, металлургия, теория хаоса и теория сложности, коннекционизм). Это проект с чудовищными амбициями. И это вы еще не столкнулись с самой смелой детерриторизацией из всех — с пересечением тонкой границы между разумом и неразумием. Но, как говорится, об этом речь впереди.
Основанный в 1960‑х годах, Уорик быстро стал воплощением современного университета. С начала до середины семидесятых годов в университете процветал политический активизм — это были не только студенческие волнения, но и недовольство среди персонала (70 процентов которого в какой-то момент выразили вотум недоверия проректору). Историк-социалист Э. П. Томпсон был «занозой в боку у администрации», как вспоминает один из ветеранов Уорика, и в конечном итоге уволился, потому что ему не выделили обещанное Подразделение по истории труда. В то же самое время Уорик опередил свое время в плане привлечения корпоративного финансирования, так что к середине восьмидесятых Маргарет Тэтчер смогла назвать его своим любимым университетом. «Уорикский Университет Инкорпорейтед» (как Э. П. Томпсон назвал свою книгу) в финансовом отношении находится на подъеме в сравнении с другими британскими университетами и хорошо подготовлен ко всякому будущему прекращению государственного финансирования, которое может быть осуществлено нынешним Управлением труда.
Уорик также отличается очень современным философским факультетом. Это крупнейшая в Великобритании высшая философская школа за пределами Оксфорда, в которой обучается около 120 аспирантов с магистрами и примерно столько же студентов старших курсов. Большинство из них привлекла репутация факультета как ведущего в стране центра по континентальной философии. Такие мероприятия, как семинар «Делёз-Гваттари и материя» в октябре 1997 года и конференция «Становление австралийцем» в феврале 1988 года, посвященная новой школе австралийской феминистской философии, свидетельствуют о том, какого рода работа проводится в Уорике. Именно с этим передовым философским факультетом CCRU и была фатально двусмысленным образом связана.
В типично гномическом имейле CCRU рассказывает свою историю. «CCRU ретрохроникально запускается с октября 1995-го, используя Сэди Плант как экран, а Уорикский университет как временное пристанище <…> CCRU питается аспирантами + нефункциональными академиками (Ник Ланд) + независимыми исследователями + <…> На нулевом уровне CCRU — это табличка на двери философского факультета Уорикского университета. Этим теперь заявляется официально, что CCRU не существует, не существовала и никогда не будет существовать». CCRU считает себя академическим эквивалентом Курца, генерала [полковника. — Прим. пер.] из «Апокалипсиса сегодня», который использовал неортодоксальные методы для достижения результатов более высоких в сравнении со скованными традициями вооруженными силами США. CCRU утверждает, что ее лихорадочная междисциплинарная активность ставит департамент философии в неловкое положение, что и привело к роспуску группы. Точно так же, как Курц растворился где-то «вверху по реке» во вьетнамских джунглях, CCRU стратегически отступила на свою оперативную базу над магазином The Body Shop.
«Нет здесь никакого заговора, всё очень банально», — настаивает профессор Эндрю Бенджамин, руководитель аспирантуры философского факультета Уорикского университета. Бенджамин — уважаемый ученый-постструктуралист, автор множества книг. Будучи редактором Warwick Studies in Philosophy (англоязычной серии бестселлеров по континентальной философии), он отвечает за антологии вроде The Difference Engineer: Deleuze & Philosophy. Буквально сияя от гордости, австралиец Бенджамин говорит о Уорике как о «совершенно потрясающем философском факультете, где делёзианцы встречаются с дерридеанцами и даже с аналитическими философами. По сути, тут нет никакого постмодернистского дерьма, это довольно строгая тема».
По словам Бенджамина, изначально CCRU была создан под профессора Сэди Плант, только что переведенной из Бирмингемского университета в качестве научного сотрудника на факультет социальных наук Уорика. Однако группа, организованная вокруг ее интересов в области кибер-теории и включающая в себя нескольких аспирантов, которых она привезла из Бирмингема, изначально была привязана к философскому факультету из-за особых пристрастий Плант вроде [философии] Делёза и Гваттари. План состоял в том, чтобы группа стала независимой, самостоятельной структурой, а аспиранты регистрировались как CCRU, а не как студенты-философы. Но профессор Плант неожиданно уволилась в марте 1997-го, еще до того, как были оформлены все документы. Университет решил закрыть CCRU, и главный союзник Плант в Уорике, Ник Ланд, взял на себя обязанности директора группы в последний год ее официального существования.
Однако когда Бенджамин конкретизирует все процедурные тонкости, становится легко понять паранойю CCRU. «Понимаете, такой вещи, как CCRU, не существует», настаивает он. «В рамках университетской системы вы можете создать исследовательский центр, затем вы передаете план центра в разные комитеты и проводите его через эту систему, по правилам которой ваш центр будет утвержден, у вас будет внешний комитет, контролирующий стандарты, и так далее. Поскольку Сэди ушла раньше, эта процедура не была проведена. Официально приходится констатировать, что CCRU никогда и не существовало. Тем не менее, примерно в 50 метрах дальше по коридору от меня есть офис с табличкой CCRU на двери, там собирается группа студентов для проведения семинаров, и в этом смысле [CCRU] — успешная организация. Неформально она существовала и продолжает существовать, многое происходит под этой вывеской. Но к концу года этот офис исчезнет. Многие студенты считали, что это какой-то заговор, на этот счет ходит много сплетен и домыслов, но факт остается фактом: если бы Сэди решила продолжить академическую карьеру, CCRU была бы жизнеспособной, действующей организацией».
Худая как спичка, в коричневой кожаной куртке, потягивающая легкий Camel, Сэди Плант выглядит на все сто процентов киберпанкушкой. Прямо сейчас она является самым известным «медиа-академиком» в Британии — пишет для хороших газет, проповедует в знаменитой радиопрограмме BBC Start The Week (что-то вроде высоколобого Говарда Стерна) рядом с Гором Видалом и Мартином Эмисом. Восхождение Плант до статуса интеллектуальной знаменитости началось задолго до публикации в конце 1997 года ее прославленной работы «Нули + Единицы: Цифровые женщины + Новая технокультура». Хотя она далеко не в восторге от того, что «Нули» продвигались как киберфеминистский аналог «Женщины-евнуха» из девяностых, есть поразительные параллели между Плант и Жермен Грир (которая преподавала на факультете английского языка в Уорике, прежде чем уволиться и написать «Евнуха»). «Когда я пришла к проректору по поводу своего ухода, он сказал: “Не могу поверить, Жермен Грир проделала с нами то же самое”», — говорит Плант, сверкая зубастой улыбкой.
Мы сидим в кафе в Бирмингеме, промышленной столице Мидлендса, где Плант выросла и куда она вернулась после ухода из Уорика. По словам Сэди, она никогда по-настоящему не хотела быть ученым, пускай и делала университетскую карьеру. После того, как она превратила свою защищенную в Манчестерском университете диссертацию по ситуационизму в книгу «Самый радикальный жест: Ситуационистский интернационал в эпоху постмодерна», Плант стала преподавателем на факультет культурологии Бирмингемского университета. Еще в семидесятые годы, когда она называлась Центром по изучению современной культуры, кафедра была оживленным местом, в котором возникла школа «сопротивление через ритуалы» — неограмшианская теория субкультур (Пол Уиллис, Дик Хебдидж, Стюарт Холл и другие). Но к моменту появления там Плант дух Центра уже давно выветрился. Единственным спасением были студенты старших курсов и аспиранты, которые разделяли энтузиазм Плант в отношении рейв-культуры и цифровых технологий.
Плант была на грани того, чтобы навсегда уйти из академической среды, когда в 1995 году ей представилась возможность получить исследовательскую стипендию в Уорике. Уорик уже тогда был очагом кибер-теории благодаря проведенным в 1994 и 1995 годах конференциям «Виртуальное будущее» [Virtual Futures, VF]. Между единомышленниками в Бирмингеме и Уорике существовали прочные связи: в мероприятиях VF участвовали некоторые из бирмингемских протеже Плант (которые явились на VF95 в своем прото-CCRU воплощении Switch), в то время как Плант и Ник Ланд фактически были творческими и сексуальными партнерами на протяжение нескольких лет и [после этого] оставались близкими друзьями. Так как перед ней замаячили перспективы создания собственного исследовательского центра, Плант решила дать академии последний шанс и привела с собой многих своих бирмингемских студентов, чтобы создать CCRU.
Первый год — 1995/1996 — существования Группы исследования кибернетической культуры был отмечен «неистовой атмосферой» междисциплинарного ажиотажа, включавшего ридинг-группы, серии лекций, сессии по обмену результатами исследований, семинары вроде Afro-Futures 1996 года и боевитый журнал ***collapse. Возникало волнующее чувство принадлежности к чему-то новому. Кульминацией этого первого этапа в жизни группы стал проект Virtual Futures 96: Datableed, который был целиком организован CCRU (первые два проекта VF были подготовлены аспирантами, прикрепленными к Центру исследований в области философии и литературы профессора Бенджамина). Продвигаемое в качестве «антидисциплинарного мероприятия», целью которого «является изучение смешения ранее разделенных культурных сфер», мероприятие VF96 чередовало ди-джей-сессии с выступлениями со звуковым и визуальным сопровождением от самых разных гостей, в том числе от теоретика Мануэля Деланды, журналистов Стива Бирда и Марка Синкера, писателя-фантаста Пэта Кадигана и киберфеминистки Линды Демент, если вспомнить лишь некоторых.
На второй год его существования, между CCRU-вирусом и его носителем — философским факультетом — возникла напряженность. Уорик ожидал чего-то более близкого к традиционным представлениям о киберкультуре: по сути, Internet studies. Но то, что вышло в итоге, отражало интерес Плант и Ланда к смешению кибернетики в изначальном значении Норберта Винера (информационные потоки, стирающие разницу между живыми и неживыми системами) с сопоставимыми положениями Делёза и Гваттари (шизоанализ, машинное желание, биомеханический континуум материальной реальности), а также теорий хаоса, сложности и коннективизма. «Кибер» в понимании CCRU также отсылало к «киберпанку»: теоретико-фикциональной задаче академического письма, которая соперничала с галлюцинаторной лихорадкой «Нейроманта» и «Бегущего по лезвию».
Уорик явно получил больше, чем рассчитывал. Бенджамин признается в своих «смешанных чувствах насчет того, чем занимаются Сэди и Ник», и в том, что его озадачивает «бессмысленное понятие» кибер-теории, а также особо подчеркивает тот факт, что CCRU и философский факультет — «это совершенно разные вещи». Один из коллег Бенджамина из администрации сухо отмечает, что «в философских журналах опубликовано очень мало работ CCRU». Со своей стороны, Сэди Плант подчеркивает практические проблемы, связанные с междисциплинарным подходом студентов CCRU, вроде «необходимости привлечения внешних экспертов <…> Нас бы устроило, если бы мы могли просто обойтись без этого, но не всё так просто».
CCRU не очень дипломатична и выступает против «дисциплинарных шаблонов», которые мешают «настоящим исследованиям». «Вам не дают следовать за вашими темами туда, куда они [сами] вас ведут», — говорит Марк Фишер, аккуратный молодой человек, говорящий с евангелической настойчивостью и нервной жестикуляцией. «Тебе не дают что-либо исследовать <…> Потому что — кто [вообще] сможет это оценить?!». Он приводит в пример докторскую диссертацию Сюзанны Ливингстон из CCRU, которая была раскритикована одним из сотрудников философского факультета на том основании, что — «какое отношение неврология имеет к капитализму?».
После ухода Плант CCRU приступила ко второй фазе по «оккупации университета» и созданию «недисциплинарной» атмосферы, устанавливая связи с аспирантами математического и естественнонаучного факультетов. Но всё закончилось на «отсутствии реального взаимодействия». Финальным переломным моментом стала конференция Virotechnics осенью 97-го, которую CCRU решила провести за пределами кампуса в конференц-центре Вулверхэмптона, в 35 милях от Уорика. Согласно CCRU, Нику Ланду фактически пришлось уволиться с преподавательской должности, чтобы участвовать в конференции. «Нику пришлось отменить уже запланированный на то время семинар в университете, который был спешно организован, [как раз] чтобы дать ему возможность разъяснить всё более путанное направление исследований CCRU», — объясняет член группы Стив Гудман. Каждые пару лет сотрудники университета проводят оценку публикаций, подготовленных кафедрами. Поскольку работа Ланда и его протеже не квалифицировалась как философия и в силу этого не учитывалась ни в одной кафедральной оценке, Ланд счел своим долгом уволиться по окончании учебного года.
Конференция Virotechnics стала для группы кульминацией второго этапа попытки «утвердить своего рода схематичную учебную программу в университете», — говорит Ланд, подразумевая под этим сплав науки и философии в CCRU. «Честно говоря, для философского факультета это было и правда неприемлемо. Поэтому, третий этап — это вывести нашу программу за пределы университета». Пока члены CCRU продолжают получать докторские степени и преподавать, они рассматривают эту деятельность как «низкоинтенсивную»; реальная активность происходит в их штаб-квартире в Лемингтоне. «Нет ничего более непродуктивного, чем вовлекаться в эту вечную борьбу за то, чтобы преуспеть в рамках академии», — говорит разгневанный Фишер. «Это безнадежно и неблагодарно». Он утверждает, что отношение философского факультета к CCRU варьируется от «откровенно враждебного» до «растерянного», но общая стратегия «заключается в том, чтобы дождаться [естественной] смерти [CCRU], вместо того чтобы активно ее уничтожать».
Ник Ланд — это своего рода «вихревая машина» [vortical machine] (если использовать излюбленный термин CCRU), вокруг которой вертятся всевозможные диковинные и, вероятно, апокрифические истории. Вы когда-нибудь слышали о периоде, когда Ник изъяснялся только цифрами? Или когда он был одержим тремя разными сущностями? Правда всё это или нет, нельзя отрицать того факта, что, работая преподавателем континентальной философии, профессор Ланд был «странным аттрактором», притягивавшим в Уорик студентов исключительно благодаря своей личной репутации. Коллега, который посещал ландовские занятия в начале девяностых, вспоминает о его «поразительной педагогической отдаче» и о его харизме. «Несмотря на его робкую, аккуратную манеру высказывать свои предположения, Ник обращал на себя внимание <…> Было заметно, как испарилась группа его поклонниц во время его творческого отпуска».
«Жажда аннигиляции: Жорж Батай и вирулентный нигилизм», единственная на сегодняшний день книга Ланда, представляет собой замечательную, хотя и безумную смесь прозо-поэмы, духовной автобиографии и строгого изложения идей Батая (если воспринимать их всерьез, сравнимых с «сифилисом разума»). Предрекая противостояние CCRU и университетской бюрократии, книга пропитана антиакадемической желчью, время от времени переходящей в самобичевание. Сама философия разоблачается здесь в качестве «истязания либидо». Обширный и извращенный спектр представленных в «Жажде аннигиляции» знаний (термодинамика, образование циклонов, губка Менгера) и такие фразы, как «вихрь вульво-космического растворения» [vortex of vulvo-cosmic dissolution], в которых научный язык смешивается с тёмным мистицизмом, предвосхищают работу CCRU.
В начале девяностых Ланд имел обыкновение называть себя «профессором бредовой инженерии», вспоминает коллега. Еще у него был «славный период, когда он предлагал милленаристские пророчества о следующем глобальном кризисе на мировых рынках, основанные на прошлых подобных циклах. Скорее, это отдавало одержимостью магией чисел».
Говорят, Ланд досконально разбирается в перипетиях оккультного знания и парапсихологии, на уровне то ли мага, то ли теоретика хаоса: «И Цзин», Current 93 (энергетическая сила наподобие кундалини у Алистера Кроули), каббалистическая нумерология, мифы Ктулху Г. Ф. Лавкрафта и эсхатологическая космология Теренса Маккенны (нео-хиппи, проповедующего растительные галлюциногены вроде псилоцибина и DMT). Большая часть идей CCRU, как кажется, происходит из жутковатого переплетения науки и суеверий. (И то, и другое, конечно же, апеллирует к строгому методу).
После прочтения прощального посвящения «святым, шаманам, оборотням, вампирам и сумасшедшим, к которым я приобщился» в «Жажде аннигиляции» и его самоописания в качестве «трясущегося богомола, слепленного из черных джемперов и подержанных электросхем от Sega, что слоняется по осыпающимся коридорам академии, систематически искореняющей всяческий гуманизм» в журнале ***collapse, я ожидал, что Ланд окажется изможденным и жутким персонажем. Он действительно тощий как насекомое. Однако его нежный голос и озорные искорки в глазах делают его скорее похожим на лидера оравы с детской площадки, чем на тёмного мага. Он и команда CCRU потчуют меня бесконечными чашками чая, попутно объясняя занятные диаграммы на стенах.
Тут есть таблица, связанная с магической системой под названием «тангенциальная тантра», которая соединяет каббалистическое Древо жизни и Г. Ф. Лавкрафта. «Вместо того чтобы призывать каких-то существ, вы создаете магический случай, который откроется силам Внешнего, благодаря чему произойдут непредвиденные события», — объясняет Ланд. На другой схеме, созданной под впечатлением от концепции Дж. Г. Балларда о «глубоком времени» из его романа-катастрофы «Затонувший мир», изображен поперечный разрез человеческого позвоночника, где разные позвонки соответствуют разным этапам доисторического развития человека. Также есть диаграмма, которая делит историю человечества на серии периодов — «примитивный социус, деспотическое государство, капитализм», — кульминацией которых оказывается постчеловеческая фаза под названием «Невыговариваемое» [Unuttera], что, как мне стало известно, означает «Сущность или мерзость со множеством щупалец» [The Entity or polytendriled abomination] из конца времен.
Самая свежая диаграмма представляет собой кульминацию заходов CCRU в области оккультных нумерологических методов цифровой редукции и триангулярной нумерации. Спираль, разделенная пополам числовой шкалой, которая убывает от 9 до единицы, — эта диаграмма выглядит вполне обычно. Но когда члены CCRU в подробностях объясняют мне ее значение (что-то про то, что позволяет им трактовать «концепты как системы счисления»), становится ясно: они искренне верят, что в этом содержится нечто вроде секрета Вселенной. По словам Ланда, мандала из 9 спиралей — так называемая шкала Баркера — является результатом стремления CCRU отказаться от «размытой дискурсивной артикуляции» (философии) и перейти к «гораздо более четкому, строгому и продуктивному диаграмматическому стилю». («Четкий и строгий» — одна из его любимых фраз, несмотря на то что она акцентирует особенности его произношения).
Эта диаграмма была подарком от «профессора Баркера». Вдохновленный профессором Челленджером — антигероем из Конан-Дойля, о котором писали Делёз с Гваттари в разделе «Геология морали» из книги «Тысяча плато: Капитализм и шизофрения», — Баркер представляет собой своего рода воображаемого наставника, который знакомит CCRU с разными космическими секретами. «Но нам бы сейчас не хотелось использовать слово “воображаемый”, да?», — говорит Ланд с озорным блеском в глазах. «Мы научились столь многому у профессора Баркера — ну, значительно большему, чем у так называемых “настоящих” учителей!». В качестве «аватара» CCRU Баркер создал «геокосмическую теорию травмы». Следуя материалистическому подходу Делёза и Гваттари, она анализирует человеческую культуру как еще один набор слоев [strata] в геокосмическом континууме. От химии металлов до нелинейной динамики океана, от циклов капитализма до гиперсинкопированных брейкбит-ритмов джангла — космос представляет собой «разворачивающийся травма-ландшафт [traumascape]», управляемый самотождественными паттернами и фундаментальными процессами, которые воспроизводятся на всех его уровнях.
Делёза и Гваттари, либидинизирующих «потоки» и инвестирующих в них внутреннюю подрывную силу, критиковали за их неисправимый романтизм. CCRU развивают этот элемент «Тысячи плато» в своего рода мистический материализм. Рассуждая о том, что CCRU называет «готическим материализмом» («ферро-вампирическая» культурная активность, которая заигрывает с неорганическим и проходит по «изолинии» между жизнью и смертью), Анна Гринспен рассказывает о том, что «земное ядро состоит из железа, и кровь содержит железо», о том, что цель — «соединиться с металлическим плазменным ядром Земли, которое представляет собой Тело-без-Органов». Тело-без-Органов (Т‑б-О) — это делёзианская утопия, зачаточный поток детерриторизованной энергии; Гринспен говорит, что они воспринимают Т‑б-О как «этическое предписание», как высшую цель.
O[rphan] D[frift>] тоже говорит о «металле в теле» и о поиске Т‑б-О. Еще один theory-fiction коллектив под ландовским влиянием, O[rphan] D[frift] — главные союзники CCRU: они выступили на VF96 и в сотрудничестве с CCRU/Switch организуют мероприятие в лондонском Центре искусств Биконсфилда в октябре этого года. Основательницы OD Мэгги Робертс и Рану Мукерджи познакомились, когда были студентами-искусствоведами в престижном, но консервативном Королевском колледже, где их идеи о создании мультимедийного синестетического терроризма, ориентированного на «шизоидное мышление», до-лингвистические аутичные состояния и человеко-машинные интерфейсы, оказались слишком радикальными. OD была образована в конце 1994 года под влиянием двух крышесносных событий: «экспериментов с веществами и с техно» и встречи с Ником Ландом в 1993 году.
«До того, как в Уорике стартовала CCRU, Ник какое-то время очень активно сотрудничал с нами», — говорит Робертс. «Мы снабжали его визуальным опытом, тактильным прочтением материала, в который он погружался теоретически. Он хотел, чтобы его тексты работали более экспериментально. Для нас было что-то чудесное в том, что есть такой человек, которому можно набрать и спросить: “а что такое радиация?”, “а что такое черная дыра?”».
Дебютом OD стала мультимедийная инсталляция в лондонской галерее Cabinet. То, что задумывалось как каталог для этой выставки, переросло в удивительную 437-страничную книгу «Киберположительный». Как и «Нули + Единицы» Плант, «Киберположительный» — это роевой текст [swarm-text], состоящий из сэмплов, источники которых не указываются. Однако там, где Плант делает сноски, здесь в самом конце просто перечисляются «спрошенные» и «неспрошенные» авторы. Опубликованный в 1995 году, «Киберположительный» служит своего рода учебником, определяющим каноны интеллектуальной вселенной CCRU, располагая научно-фантастических и киберпанк-авторов на одном уровевне с теоретиками постструктурализма. «Мы считаем Берроуза таким же важным мыслителем, как и любого другого строгого теоретика, — говорит Ник Ланд. — В то же самое время, каждый великий философ производит влиятельный художественный вымысел. Очевидно, что Маркс — это писатель-фантаст». Со своей стороны, Сэди Плант считает авторов киберпанк-романов восьмидесятых, таких как Гибсон и Кадиган, «более надежными свидетелями» именно потому, что, в отличие от теоретиков, «у них нет корыстных целей».
Самые насыщенные отрывки «Киберположительного» — это большие цитаты из Плант/Ланда и воспоминания Робертс и Мукерджи о техно-рейв-экстази-ЛСД-опыте. «Раньше я часто сочиняла в клубах, что, вероятно, выглядело весьма претенциозно», — вспоминает Робертс. «Прослеживая, что происходит во всевозможных звуковых каналах, и что они делают с тобой пространственно и физически». Язык варьируется от мазохистского умерщвления плоти («глубоко ранящее техно», «мясо учится осознавать погибель») до образов, навеянных вуду и шаманской одержимостью («белая тьма», «туман абсолютно ближайшего», «псиклон», «прекрасный страх»). «Это попытка разобрать самость на части, — говорит Робертс. «Возможно, то, что вы называете абъектом [abject], мы бы назвали расплавлением [melting]. Насилие звука в техно — это как будто тебя выворачивают наизнанку, размазывают, пенетрируют».
Несмотря на пирсинг на ее лице и на техно-языческую экипировку, у Робертс своего рода выгоревший аристократический вид, который напоминает о Марианне Фейтфулл образца года 1969-го. С полуулыбкой, мелькающей на ее губах, будто она знает какую-то космическую шутку, Робертс говорит слегка запинаясь, словно некая невыразимо чуждая зона постчеловеческого сознания всё еще удерживает ее. И это может быть довольно точным описанием того, с чем мы тут имеем дело. Если в CCRU есть какой-то налет культизма, то OD идет куда дальше. Сочетая космологию майя с идеями об искусственном интеллекте, они, по всей видимости, верят, что человечество скоро откажется от «мяса» своего воплощенного существования и превратится в чистый дух. На протяжении всего «Киберположительного» постоянно звучит призыв «мы должны измениться ради машин», а заканчивается книга заявлением, что «человеческая точка зрения избыточна».
OD не только считает, что у Чарльза Мэнсона была парочка хороших идей, но также держит в своей штаб-квартире в Восточном Лондоне несколько клеток со змеями — как доказательство их по-настоящему серьезного отношения к ритуалам вуду. Эта одержимость была вызвана романом [Уильяма] Гибсона «Граф Ноль», в котором киберпространство спонтанно порождало сущности, эквивалентные лоа (духам-богам из космологии вуду). На протяжении всего интервью бритоголовый участник OD по имени Рич сидит, обернув маленького удава вокруг своего тела. Еще один его вклад в этот вечер — приготовление сэндвичей, аккуратно нарезанных на четвертинки, с арахисовым маслом вперемешку с сардинами. «Слишком радикально для меня», — признаюсь я, откусив один кусочек. Глаза Рича триумфально загораются: провокация удалась.
«Киберположительный» — так первоначально называлось эссе Сэди Плант и Ника Ланда. Впервые представленный на симпозиуме по нарко-культуре Pharmakon в 1992 году, «Киберположительный» был вызовом, брошенным левым ортодоксам, которые всё еще доминируют в британских академических кругах. Термин «киберположительный» был основан на идеях Норберта Винера об «отрицательной обратной связи» (гомеостаз) и «положительной обратной связи» (тенденции к бегству, замкнутые круги). Там, где консервативный Винер предпочитал «отрицательную обратную связь», Плант и Ланд встали на сторону «положительной обратной связи», в частности, тенденции рыночных сил порождать беспорядок и дестабилизировать структуры контроля.
«Было более чем очевидно, что теоретически можно спокойно и дальше придерживаться левой критики, но это уже ни к чему бы не привело», — говорит Плант. «Если бы существовал простор для какого-нибудь… не то чтобы “сопротивления”, но для любого рода разногласия в глобальном консенсусе, то он должен был открываться из какого-то другого места». Таким другим местом оказались определенные отрывки из «Тысячи плато», в которых Делёз и Гваттари пишут, что, словами Плант, «вы не пытаетесь замедлить ход событий, вы позволяете им двигаться как можно быстрее. Что интересно сочеталось с идеями Маркса о капитализме, который сметает прошлое. Вот мы и пришли к такому выводу: «Что ж, да будет оно сметено! А может, оно должно быть сметено еще быстрее». Также влияние оказали идея нео-делёзианского теоретика Мануэля Деланды о «капитализме как системе антирынков» и, по словам Плант, концепция историка повседневности Фернана Броделя о капитализме как о «сплаве потенциально свободных рыночных сил и функций государственного/корпоративного/централизованного контроля. Так что на самом деле нет такой вещи, как “капитализм”, есть лишь совпадение этих двух по-настоящему крайних и противопоставленных тенденций».
Плант и CCRU с энтузиазмом относятся к низовым горизонатльным самоорганизациям: к уличным рынкам, «пограничным зонам капитализма», к тому, что Деланда называет «сетевым взаимодействием» [meshwork] в отличие от корпоративного, вертикального капитализма. На таком уровне всё это звучит вполне весело: шумная базарная культура обмена и «сделок». Однако по факту «Киберположительный» читается как нигилистический гимн «киберпатологии рынков», прославляющий капитализм как «вирусную заразу» и объявляющий «всё киберположительное врагом рода человеческого». В сольных эссе Ника Ланда, таких как «Машинное желание» и «Расплавление», тон болезненного ликования интенсифицируется до апокалиптического уровня. Похоже, здесь проявляется извращенная и буквально антигуманистическая идентификация с «тёмной волей» капитала и технологий, в той мере, в какой она «уничтожает политическую культуру, обнуляет традиции, растворяет субъективность». В «Расплавлении» Ланд заявляет: «Человек есть нечто, что нужно преодолеть: проблема, балласт».
Это злорадное восхищение детерриторизирующей вирулентностью капитала является реакцией CCRU на душное самодовольство левой академической мысли — [которой они] словно сыпят соль на раны (к примеру, когда Ланд высмеивает «сенильный призрак» социализма, намекая на «Манифест коммунистической партии»). «В академии определенно существует тесный союз между антирыночными идеями и всецело склеротичным, институционализированным мышлением», — говорит Марк Фишер. «Маркс устарел в виду кибернетической теории. Очевидно, что капитализм не обрушится из-за своих противоречий. Ничто еще не умирало от противоречий!». Радуясь перманентному «кризисному режиму» капитализма, CCRU верит в стратегическое давление для ускорения тенденций к хаосу. Реальная борьба, говорит Фишер на беглом делёзианском, разворачивается внутри капитализма между «процессами гомогенизации и номадическим распределением».
То, что с точки зрения любого обыкновенного человека представляется катастрофой, на самом деле является анастрофой: это не прошлое распадается на части, а «будущее собирается воедино». Если Ланд придает этой идее миллениальный характер (он описывает капитализм как «вторжение из будущего», как вирус, ретрохроникально запускаемый каким-то искусственным интеллектом с целью создания условий для своего собственного возникновения, — идея, которая могла бы родиться во время просмотра «Терминатора» под кислотой), позиция Плант скорее по-человечески амбивалентна. К примеру, в середине восьмидесятых она поддерживала шахтерскую забастовку — протест против политики модернизации Тэтчер и попытку сохранить традиционную культуру рабочего класса. С тех пор она пришла к убеждению, что направленная против социального обеспечения политика приватизации, проводимая консервативным правительством в 1980‑х годах, на самом-то деле являла собой «революцию». Она одобрительно отзывается о конце «культуры зависимости» и утверждает, что это стало катализатором подъема британской поп-культуры, моды и искусства в девяностые годы.
«Очевидно, что это болезненно для любого сообщества, которое в конечном итоге оказывается на свалке истории», — говорит Плант с соответствующе болезненным видом. «Но сейчас у меня куда более эволюционный взгляд на историю. Как отдельные виды или экосистемы цветут и умирают, то же самое происходит и с человеческими культурами». Перед лицом этой «реальности», как она утверждает, британские левые сравнимы с Англиканской церковью: «Время от времени они выступают с какими-нибудь моральными заявлениями о том, как ужасающе обстоят дела, но что они собираются с этим делать? Ничего».
Многие левые теоретики ответили бы, что про-рыночная позиция Плант/Ланда/CCRU — это просто интеллектуальное приспособленчество к «реалиям», навязываемым сверху вниз корпоративными силами; что, применяя к капитализму методы из области природных феноменов (теория хаоса, нелинейная динамика), они успешно натурализовали свободный рынок, что привело их к своего рода пост-делёзианской версии социального дарвинизма. Джудит Уильямсон — профессор истории культуры в Мидлсекском университете и автор из левой газеты The Guardian — обвиняет CCRU в «детерминизме» [inevitabilism].
«Все эти трепетно эротизированные идеи о потоках капитала освобождают человека от морали», — говорит она. «В большинстве своем потоки капитала совершенно губительны». Проблема детерминизма состоит в том, что он лишает человека его агентности, — жалуется Уильямсон. «Но человеческая воля — не ничто: на протяжении истории человечества имели место великие акты мужества и альтруизма». Поскольку нео-делёзианцы искренне привержены [идее] безличности, агентность — это как раз то, что Плант и CCRU отвергают. «Никто не поставит себе в заслугу — равно как и в вину — ни тенденции к ускорению, ни попытки их регулировать», — пишет Плант в «Нулях + Единицах». «Политические противостояния и идеологии не были случайными причинами подобных сдвигов, но культуры и те изменения, которые они претерпевают, слишком сложны, чтобы их можно было объяснить [человеческими] попытками их спровоцировать или сдержать».
Уильямсон — давний спарринг-партнер для Плант, Ланда и CCRU, несколько раз она публично конфликтовала с ними на разных академических мероприятиях. Автор книги «Поглощающие страсти: Динамика популярной культуры», Уильямсон принадлежит к более ранней, основанной на марксизме школе британской культурной теории, поэтому их столкновение с CCRU имеет отчасти поколенческий характер. Припоминая известную перепалку в баре лондонского Института современного искусства, она говорит, что ей показалось «жутковатым, когда Ник Ланд и компания говорили все в один голос. Невозможно собрать 20 моих аспирантов в одной комнате и заставить их всех соглашаться со мной. Я нахожу такое пугающим — это мессианское качество, будто у них есть какое-то послание… Многое из того, что они говорят, напоминает мне такой триповый опыт, когда у тебя возникает чувство, что всё на свете взаимосвязано и имеет некий смысл».
Другое обвинение Уильямсон — состоящее в том, что CCRU заимствует идеи из [теорий] хаоса и сложности, которые описывают материальные процессы, но «применяет их метафорически <…> как будто метафора какой-то конкретной вещи — это уже не метафора» — особенно разозлило бы CCRU. Метафора, образный язык, вся сфера репрезентации и идеологии: всё это враги, с точки зрения CCRU. «Наш анализ носит материалистический, а не идеологический характер, — говорит Гудман. — Независимо от того, берется ли уровень геологический, океанический или социокультурный, параллели прослеживаются на всех [остальных] уровнях». Несмотря на то, что она во многом опирается на постструктуралистские нападки на суверенное эго, CCRU терпеть не может деконструкцию именно из-за ее трактовки текста в качестве космологии и всего на свете в качестве метафоры. «Единственная сильная сторона книг — их способность подключаться к другим внешним для них машинам — полностью разрушается, если относиться к ним как к подобной макро-интериорности, распространяющейся на всё прочее», — говорит Фишер, соучастник веселой и яркой тирады из Abstract Culture под названием «Помофобия».
Изголодавшись по интеллектуальным поводам для радости, CCRU одновременно отказывается от постмодернистского унылого фатализма (идея, что мы находимся в конце всего на свете) и от мучимого чувством вины бессилия левых (Фишер подобно киборгу говорит об облегчении от того, что «чип с ложными воспоминаниями о социалистической аутентичности» был изъят из его мозга). В процессе они отказались от концепта «отчуждения» как в марксистском, так и во фрейдистском смысле. Они одобрительно отзываются о «прибавочной стоимости», сублимации и товарном фетишизме как о креативных тенденциях. Если «Киберположительный» отмечал, что безудержный капитализм достиг «непостижимого отчуждения», то коллективное эссе CCRU «Роевые машины» идет еще дальше и завершается слоганом: «отчужденный и любящий это» [alienated and loving it].
Эта идея, говорит Фишер, возникла из микса Лиотара с «Бегущим по лезвию» — «пролетариат как такой синтетический класс, революция, которая стоит на стороне синтетического и неестественного. Концепт “отчуждения” основан на представлении о том, что в процессе развития капитализма утрачивается некая подлинная сущность. Однако, согласно геокосмической теории травмы Баркера, всё уже является синтетическим». Если реальность действительно представляет собой биомеханический континуум, то нет причин сопротивляться нарастающей капиталистической динамике анти-натурализма: пристрастию к гипер-стимулам, созданию искусственных желаний.
Уильямсон полагает, что «если и есть хоть что-то привлекательное в CCRU, так это стремление к своего рода оптимизму <…> Сегодня очень трудно испытывать такие будто бы шестидесятнические чувства: “О боже, всё так восхитительно, всё может стать еще лучше, может произойти что-то новое”». Маниакальность текстов CCRU — смесь эйфорического предвкушения и дистопического ужаса, которую Марк Дери назвал «дисфорией», — определенно заразительна. «Многие вещи восхищают, но делает ли это их истинными?», — предостерегает Уильямсон. «Музыка — это хорошая параллель: вы не думаете, что “эта музыка объясняет вселенную” только на том основании, что она заряжает вас энергией». И снова в CCRU категорически с этим бы не согласились. «Музыкальная модель действительно является для нас ключевой», — говорит Ланд. «Абсурдно говорить, что музыка не отражает реальность и, следовательно, это пустая метафора. Любой теоретик, не принимающий музыку всерьез, в конечном итоге впадает в одномерную меланхолию».
CCRU черпают большую часть своей энергии не только из музыки — в частности, из британского рейв-жанра джангл, также известного как драм-н-бейс, — но и из поп-культуры [в широком смысле], в рамках которой их идеи кажутся наиболее убедительными. С самого своего зарождения в конце восьмидесятых рейв-культура была движущей силой анархо-капиталистического предпринимательства: начиная с промоутеров, устраивающих нелегальные вечеринки на складах и полях, заканчивая драгдиллерами. Даже после ее апроприации клубной и звукозаписывающей индустриями, передовые достижения рейв-музыки исходят от низов: маленьких лейблов, независимых продюсеров с домашними студиями, специализированных музыкальных магазинов, пиратского радио.
Сэди Плант связывает эти горизонтальные экономические сети с концом культуры зависимости, вынуждающим людей «быть реалистами и бороться за выживание», но в то же самое время изобретать «новые формы коллективности» (микро-утопическая коммунальность рейва).
Будучи аспирантом в Манчестере, Плант была захвачена легендарной рейв-сценой этого города в 1988–90 годах. Сейчас она управляет бирмингемским джанг-клубом под названием «Клептомания», для которого она создает визуальные проекции с использованием «видео-фидбека», «оргазмически красивого» эффекта, благодаря которому «всё выглядит так, как будто пришло из другого мира». Также Плант пишет книгу о взаимосвязи между веществами и технологиями. В CCRU есть музыкальное подразделение Ko-Labs, которое занимается производством джангл-треков. Новейшим сотрудником подразделения стала Джессика Эдвардс, исследовательница, вообще не имеющая никакого отношения к Уорикскому университету, однако раньше она была профессиональной танцовщицей на рейвах и недавно защитила диплом по теме «Картографируя лиминальное: Пятидесятничество, шаманизм и драм-н-бейс».
Несмотря на то, что они предстают рейв-теоретиками и «саб-басовыми материалистами», члены CCRU на удивление сдержанны, когда речь заходит о веществах. Признавая их киборгизирующую, вирусную действенность — в качестве неорганических элементов, которые проникают в нервную систему и производят определенные изменения в сознании, — Ланд всё же противится «регрессии к биографическому повествованию». Анна Гринспен говорит о негативном синдроме «полного крушения», вызванном злоупотреблением веществами, и добавляет, что в CCRU больше заинтересованы в создании устойчивых уровней интенсивности. Одним из примеров этого является исследование Сюзанны Ливингстон о «долговременной перенастройке восприятия» — техниках вспышек и мерцания, которые перестраивают мозг и которые уже используются рекламщиками, MTV и рейв-промоутерами (свет, лазеры и стробоскопы).
Наряду с самой музыкой, CCRU также вдохновляется передовыми достижениями теоретической музыкальной журналистики. Одним из ассоциированных участников группы является Кодво Эшун, автор в таких журналах, как iD и The Wire, а также готовящейся к изданию книги «Ярче солнца», посвященной исследованию жанра sonic fiction в музыке чернокожих от Sun Ra до джангла. Он был почетным гостем афрофутуристического семинара CCRU и выступал с докладом на VF96. Эшун описывает себя и CCRU в качестве «концепт-инженеров», в отличие от [обыкновенных] мыслителей. Критика, как он утверждает, это риторическое поле, которое обременяет вас тяжелой ношей истории, тогда как концепт-инженер погружен в спекуляцию. «В большинстве своем теории заняты контекстуализацией, историзацией и предостережениями; концепт-инженер пользуется теорией, чтобы возбуждать и воспламенять», — заявляет Эшун. В то время как «мыслитель» ассоциируется с вялой и импотентной отрешенностью в башне из слоновой кости, под «инженером» имеется в виду тот, кто целиком погружен в материальный мир (в терминах Делёза, тот, кто управляет и обслуживает машины желания). Подобно диджею или джангл-продюсеру, концепт-инженер — это «искатель сэмплов»: он/она может отойти от веры в абсолютную истинность теории и просто использовать те элементы, которые работают, в духе того, как Делёз и Гваттари описывают свою книгу «Тысяча плато» в качестве ящичка с инструментами, а не священного писания.
«Концепт-инженер» — это хороший ярлык для всей области «независимых исследователей» и любителей-самоучек, с которой и связана CCRU. Мятежные теоретики вроде Говарда Слейтера, помешанного на Делёзе издателя техно-зина Break/Flow, который блестяще анализирует рейв-музыку в терминах «неконцептуального мышления» и «импульсивного обмена» и прославляет техно-андеграунд в качестве ризоматической, непокорной, постмедийной экономики. И вроде Мэттью Фуллера, медиа-теоретика и активиста с бэкграундом политического анархизма и связями с хакерским подпольем. В культурно-диссидентском послужном списке Фуллера значатся флаеры, пиратское радио, оффлайн доска объявлений Fast Breeder, самопальные листовки Underground и серия анархо-семинаров, например, «Захват медиа», посвященный теории и практике медиа-терроризма. Фуллер также выпустил антологию «Неестественное: Техно-теория для зараженной культуры», в которую вошли «Киберположительный» от Плант и Ланда и эссе члена CCRU Стива Меткалфа.
Касательно своих текстов по кибер-теории Фуллер говорит о демонтаже традиционных «способов рассуждать о политике» и о разработке своего рода пост-идеологической реальной политики сопротивления. Как настоящий концепт-инженер, он убежден, что в теоретических текстах можно обнаружить идеи, пригодные для конкретных задач. «Такие издательства, как Autonomedia и Semiotexte, выпускают материалы, для понимания которых не обязательно быть ученым, поэтому они циркулируют за пределами подобных кругов. Когда я выступаю на академических мероприятиях, легко заметить, что я оказываюсь в более выгодном положении, чем представители академического сообщества, — я могу прибрать к рукам все преимущества их дисциплины, но сверху еще и сделать с ней что-то тотально разъебное».
Отмечая, что [даже] Делёз с Гваттари уже институциализировались в «самой унылой, священной области дискурса», Фуллер говорит, что сам он посвятил себя «новому взлому этих текстов, которые первоначально открывали путь бреду и иррациональному. Я смешиваю между собой различные языковые регистры и нарративные стратегии, чтобы текст, скажем так, “извивался” в руках читателя. В этом отношении из художественного вымысла можно почерпнуть куда больше, чем из теории». В этом месте Фуллер вступает в диалог с Сэди Плант, чья незавершенная работа, «Тексты о наркотиках», включает в себя художественный компонент. Сама Плант надеется, что последующие [ее] книги станут «чисто художественными».
«Самым веселым аспектом CCRU является то, что это настоящая банда — аспиранты с норовом!», — говорит Эшун. Презирая «омертвевшую сторону философии, пережевывание потрохов мертвых мыслителей» и изнывая от «делибидинизирующей» семинарской атмосферы, участники CCRU приходят на академические мероприятия, по словам Эшуна, специально «чтобы срывать, подрывать и высмеивать <…> Они бросаются в ожесточенные битвы с дерридеанцами!». В развитие этого образа внутриакадемических бандитских разборок, двое союзников CCRU из другого университета однажды пришли на мероприятие на своих «цветах»: они напечатали футболки, имитирующие логотип Dolce & Gabbana, но подразумевающие Делёза и Гваттари!
Устав от этих игр, Плант, Ланд и CCRU с энтузиазмом восприняли идею сбежать из «институционального заключения» и стать фрилансерами. В дополнение к своей книге о веществах Плант работает над сценарием к фильму и, по ее словам, не может представить себе, что когда-нибудь еще вернется в академическую среду. CCRU надеется стать своего рода независимым аналитическим центром, продающим «товары» на свободном интеллектуальном рынке — вроде их великолепно проработанного журнала Abstract Culture (каждый «рой» которого состоит из пяти отдельных монографий, объединенных вместе), а в будущем — записи, диски и книги. «Вся история первой фазы CCRU была связана с улаживанием бюрократических вопросов», — говорит Фишер. «Но мы быстро поняли, что институция зависит не от самого по себе университетского пространства, а от коллектива».
Так или иначе, кажется маловероятным, что Плант и ее бывшие дружки объединятся, когда окажутся в диких условиях свободного рынка. Похоже, тут произошел некий идеологический раскол. Плант говорит, что она не могла всерьез принять это погружение в числовой мистицизм, не в последнюю очередь потому, что ей не хотелось оказаться «в роли здравомыслящего, консервативного человека — не в той роли, к которой я привыкла!». Участники CCRU, со своей стороны, были, похоже, возмущены ее преждевременным отбытием из Уорика. Возможно, пылкая приверженность CCRU коллективизму отчасти объясняется тем, что Кодво Эшун характеризует как «адаптацию к этому тяжелому чувству оставленности тем человеком, которым они действительно восхищались и которому они согласились посвятить три-четыре года своей жизни». Плант между тем говорит, что она чувствовала себя неуютно в роли гуру.
«Ник герметичен, ему нужны послушники», — говорит Эшун. «Тогда как Сэди — настоящий коммуникатор. “Нули + Единицы” — это грандиозное возвращение большого нарратива. Я не могу представить себе другого автора с такими же амбициями. Сэди хочет себе целый мир, и я думаю, она его получит». Тем временем, в CCRU обдумывают идею переехать полным составом в Индию.
Reynolds S. Renegade Academia — the CCRU // ReynoldsRetro, April 22, 2014
Перевод с английского Дмитрия Хаустова
spectate — tg — youtube
Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:
