Анастасия Хаустова: Я не могу не начать с вопроса, который меня часто интересует, когда я разговариваю с разными художниками и кураторами. Речь о совмещении разных ролей. Я тебя с самого начала знала прежде всего как художницу, но теперь, с новым статусом кандидата наук, ты, можно сказать, еще и философ, теоретик. В английском PhD — доктор философии. Как бы ты сама распределила эти роли внутри себя? Ты художница, теоретик, может быть, кто-то еще? Или это какая-то одна синтетическая роль?
Анастасия Алёхина: Я на сто процентов определяю себя как художницу и ревностно за этим слежу. Например, иногда я отказываюсь от какой-нибудь работы, когда понимаю, что она отнимет время у моей художественной практики. Например, если там будет много операционной работы. От кураторства я, кстати, тоже часто отказываюсь. С одной стороны, куратор — такой метахудожник, который работает с искусством и создает нечто более масштабное. С другой стороны, там много менеджерской работы. Я точно знаю, что она отнимет время у моей практики, поэтому отказываюсь от нее.
Теоретиком отдельно я себя все-таки не считаю. Просто прокачавшийся художник. У меня написано, что я искусствовед, но и искусствоведом я себя тоже не считаю. Есть коллеги, которые всю жизнь занимаются искусствоведением и прекрасно ориентируются вообще во всем искусстве — античном, классическом, зодчестве и любом другом. Моя область это ХХ-ХХI век и в определенной техно-перспективе. Это немного другой майндсет. Я все-таки практик.

Кстати, в аспирантуре с этим была особая ситуация. Мне предложили попробовать поступить туда, зная меня именно как художницу и практика. Есть такое направление — research by practice, исследование через практику. Оно появилось на Западе немного раньше, а сейчас развивается и у нас, хотя пока встречается нечасто. Это довольно новый подход. Поэтому там была особая ситуация: пока не так много методов, которые позволяют работать в академической среде, сохраняя связь с собственной художественной практикой. Диссертация ведь довольно жестко регламентирована. При этом Школа Дизайна в Вышке, мне кажется, — место академической свободы, насколько сейчас это возможно. Думаю, ни в одну другую аспирантуру меня бы с такой темой не взяли.
А. Х.: Ты в самом начале еще сказала, что ты исследователь. Мне кажется, это тоже важно зафиксировать. Как будто наличие диссертации дает тебе более веское моральное право называть себя исследователем. Это интересно, потому что сейчас многие художники пишут в своих стейтментах: «Я исследую то-то и то-то». Есть ли здесь какие-то нюансы? Или каждый человек может называть себя исследователем?


А. А.: Ну как можно запретить человеку себя так называть? Если он чувствует себя исследователем, пожалуйста. Другой вопрос — что о тебе скажет сообщество. Если для тебя это важно, нужно за этим следить. Если ты называешь себя исследователем, но при этом плохо разбираешься в терминологии и, например, используешь в своих проектах какие-то модные слова невпопад, это уже другой вопрос. У меня, например, особая боль с понятием нечеловеческой агентности: сейчас в каждом проекте появляются какие-то агенты, а сам термин часто используют небрежно. Ведь есть определенная традиция понятия, я имею в виду акторно-сетевую теорию Латура и ее последователей вроде Мол, Ло, Каллона, де Кастру, и если ты ссылаешься на понятие агентности, то должен учитывать ее контекст или ввести свой. Поэтому, если ты называешь себя исследователем, но при этом не потрудился прочитать первоисточники и пойти дальше клише, на которые ссылаешься, мне кажется, так делать не стоит.
Но иметь специальное образование и диплом, подтверждающий, что ты исследователь, тоже необязательно. Можно быть прекрасным исследователем и без соответствующих документов. Для меня, несмотря на то что я не считаю себя искусствоведом или каким-то серьезным, глубоко погруженным в теорию исследователем, академический этап был важен. Теперь я практикующая художница, немного погруженная в теорию. За эти три-четыре года я действительно поумнела. Для меня это важно.


А. Х.: Классно звучит. Вопрос об акторах как раз мягко подводит нас к следующему вопросу — о технологическом искусстве. Даже тема твоей диссертации связана с пересечением технологий, науки, телесности и искусства. Мне всегда было интересно искусство на пересечении этих областей — назовем его science-art. Наш знакомый, куратор и художник Глеб Глонти говорил, что такое искусство изначально междисциплинарно и существует только в логике междисциплинарности. Если посмотреть на твои проекты, становится понятно, что ты привлекаешь к работе ученых, танцоров, моделей и многих других людей. Большое количество участников вовлечено непосредственно в создание твоих произведений. Можно ли сказать, что в этом заключается специфика технологического искусства? Или, возможно, это особенность именно твоего художественного метода? Как ты сама на это смотришь? Какую роль играют все эти акторы и какое место они занимают в создании твоих произведений?
А. А.: Это не постоянная история. Многие проекты я делаю сама. То есть я выстраиваю их на таком уровне, чтобы реализовать самостоятельно: использую такую электронику, с которой могу работать сама, такой программный код, который могу написать сама или хотя бы с помощью нейросетей и друзей, у которых можно что-то спросить. Поэтому сотрудничество с другими людьми нужно мне не всегда. Но мы социальные существа, мне вообще необходимо много социальных контактов. Я это очень люблю. При этом часто получается так, что ты сидишь дома в мастерской за компьютером, и у тебя мало социальной активности. А когда ты инициируешь проект, в котором есть множество участников, появляется возможность взаимодействовать с другими людьми.
С одной стороны, это удовлетворяет мою потребность в общении. У кого-то такой потребности нет, а у меня есть. С другой стороны, благодаря сотрудничеству можно работать совершенно на другом уровне. Мне кажется, эпоха одиноких гениев, демиургов, художников-созидателей закончилась. Сейчас сила — в сотрудничестве, это здорово. Особенно когда в проект можно пригласить людей, чье участие действительно необходимо. Ты можешь самостоятельно написать музыку для своего перформанса и включить ее в записи, но это будет совсем не то же самое, что присутствие на сцене Ромы Малявкина с его огромным красивым аккордеоном. Он сам по себе перформит. Он невероятно красиво выглядит, очень артистично обращается с инструментом. Это совершенно другой уровень исполнения и другой опыт для зрителя. Мне кажется, произведение от этого в любом случае выигрывает.
Междисциплинарность — еще одна важная тема. Сейчас все новые направления развиваются на стыке дисциплин. Речь уже не столько о глубоком погружении в одну узкую область, сколько о широком взгляде и сотрудничестве. В проектах, связанных с наукой, нужны лаборатории и ученые. Без них ты просто не сможешь работать. Я, например, сейчас участвую в резиденции «Гало» в Черноголовке — это наукоград. И то, чем мы там занимаемся, меня просто сводит с ума! В обычной повседневной жизни у меня не было бы доступа к этому. Мы работаем с Институтом проблем физики, с лабораторией детонации. Речь идет о фундаментальной физике, которая исследует экстремальные состояния веществ. Ученые буквально разгоняют вещество за счет температуры и энергии взрыва, а затем изучают, что с ним происходит. Я случайно увидела артефакты, которые остаются после их экспериментов, они буквально напоминали исторические ископаемые. Это уникальная технология — так называемая «взрывопечать» — при которой с помощью взрыва на поверхность металла переносят какой-то узор. Например, можно положить цветок на поверхность металла, и его отпечаток останется в металле, то есть сам узор станет частью металла.
Меня настолько поразила эта технология производства объектов, что, когда меня пригласили в резиденцию, я сразу сказала: «Ребята, я к вам пойду, у меня есть только одно условие: договоритесь с этой лабораторией, чтобы я могла с ней поработать». И у них получилось это организовать. Еще мне в руки попал, благодаря стараниям куратора Христины Отс, настоящий, огромный, Сихотэ-Алинский метеорит. Институт ГЕОХИ РАН (лаборатория метеоритики) представил его нам, чтобы мы могли провести эксперименты со взрывопечатью. Я погрузилась в тему глубокого времени, доисторического прошлого, синтетических ископаемых и синтетической памяти. Это новая для меня область. Проект будет чем-то средним между космическим и доисторическим. Возможно, это пока будет work in progress, но меня совершенно захватывает сама возможность получать через искусство доступ к уникальным объектам и технологиям. Мне кажется, больше нигде такого доступа не получить.



А. Х.: У меня как раз есть два уточняющих вопроса: об искусстве в общем и о том, что тебя в нем так увлекает и удерживает. Но сначала я задам немного каверзный вопрос. Я часто отмечала, что в science-art — если мы будем использовать это широкое понятие — художник словно паразитирует на разных философских и научных темах. Возможно, грубо, но все-таки позволю себе такую формулировку. Для художника это, на самом деле, здорово: чем шире он смотрит, чем глубже погружается в разные области, тем интереснее, как мне кажется, становится его работа. Но у меня всегда возникал встречный вопрос: а что получают от этого ученые? Ты говоришь, например, что тебе было интересно изучить технологию взрывопечати. Но как на это смотрят сами ученые, как вообще выстраивается коммуникация с ними? Насколько я знаю, в том числе по поездке в Черноголовку в прошлом году, многие из них изначально относятся к художникам скептически: зачем они нужны, что они могут дать? Как ты отвечаешь на этот вопрос? У меня есть собственный ответ, но мне хотелось бы сначала послушать тебя.
А. А.: У меня разный опыт взаимодействия с учеными. Я вообще много общалась с ними по делам искусства. И что же получают ученые? Веселье! Не нужно это недооценивать. Наука — довольно консервативная область, и ученым там часто бывает скучно. И тут приходит художник — странный человек, который предлагает странные вещи. Сначала ученые удивляются, не понимают, что происходит, а потом говорят: «Ну, давайте попробуем». Если они не отказываются сразу, то постепенно включаются в процесс. Человек, чем бы он ни занимался, всегда может получать кайф от творчества. Есть стремление создавать, что-то менять, делать по-новому, узнавать новое. И наука, несмотря на то что она занимается исследованием мира и поиском нового, остается довольно консервативной сферой: все должно происходить по определенным алгоритмам и правилам. А с художниками бывает весело — если ученые все-таки решаются на сотрудничество.
В Черноголовке было непросто договориться о работе с лабораторией. Не очень понятно, зачем это нужно: какая-то дополнительная, непривычная работа. Хотя, кстати, такое сотрудничество нередко оплачивается. Но у искусства есть и культурные эффекты. Черноголовка — наукоград с очень сильной научной базой, в том числе в области химии. Там работали несколько нобелевских лауреатов. Но в 1990‑е и 2000‑е годы образ города во многом определялся напитками «Черноголовка». Сейчас благодаря усилиям активных жителей этот образ постепенно меняется. Там появляются разные резиденции: не только по современному искусству, но и по архитектуре, антропологии, исследованиям локальных контекстов и, разумеется, art and science. Наука — то, вокруг чего сформировался город, а искусство позволяет привлечь туда людей, предложить им новые интеллектуальные впечатления. Слово «развлечения» в контексте искусства требует осторожности, но, тем не менее, речь идет именно о такой возможности. Искусство помогает облагораживать город. Например, ремонтируют площадки, чтобы на них можно было показывать произведения. В итоге это дает позитивные социальные эффекты.
Что касается ученых, с которыми я работаю, здесь есть еще один существенный момент. Художнику важно уметь быть интересным, объединять вокруг себя людей, увлекать их идеей, объяснять ее так, чтобы другие могли понять, присоединиться и почувствовать себя частью общего дела. Мне кажется, это особое умение, которое должно быть у художника. И я думаю, что в какой-то степени развила его в себе. В этом проявляется мое человеколюбие. Я действительно люблю людей, люблю взаимодействовать с ними и общаться. Мне кажется, у меня получается заражать других своей идеей и вдохновением. Вдохновение — это приятное чувство, которое понятно всем. Если между людьми возникает контакт, если к проекту присоединяются другие участники, и ты говоришь им: «Давайте сделаем что-то классное, что-то большое», — все этому рады. Тогда и получается гармоничное сотрудничество.

В Черноголовке мы работаем с молодым ученым, Даниилом Рапотой, который согласился быть нашим научным консультантом Он тоже кандидат физико-математических наук, специалист по лабораторным взрывам. Мне кажется, мне удалось завоевать его доверие и заинтересовать не только его, но и других, более опытных коллег, которые там работают. Пока у нас все хорошо и, как мне кажется, складывается гармоничное сотрудничество. Посмотрим, что получится на монтаже.
А. Х.: Монтаж — это всегда интенсивно, это точно. Получается, нужно доверие к искусству. Я еще всегда говорю об эвристике: художники обладают особой креативностью. Мне нравится пример с учеными, которые с удовольствием изучают мозг художника, постоянно продуцирующего идеи. Ведь, по сути, ученый должен делать примерно то же самое: постоянно предлагать какие-то гипотезы, тезисы, теории. Мне это нравится.
А. А.: Маленькое короткое дополнение. Здесь еще важен свежий взгляд. В процессе взаимодействия может оказаться, что идея вполне продуктивна. Такие примеры есть. Например, Media Lab в Массачусетском технологическом институте, которая нанимает художников в штат, чтобы они приносили нестандартное мышление в команду ученых. Не только за этим, конечно, но это в общих чертах.
А. Х.: Да! Они же выпускают одни из лучших книг по искусству.
А. А.: Да, там очень сильная и техническая, и искусствоведческая линия. А еще есть особые люди, которые одновременно и художники, и ученые. Благодаря этому у них появляется уникальный инструмент, который обеспечивает доступ к новому, а новое для искусства очень важно. Таких примеров в мире немного, потому что это невероятно сложно. Но есть, например, австралийская SymbioticA: там работают генетики-художники, причем и в той и в той сфере они специалисты высокого уровня. Или Джо Дэвис, отец био-арта, в 1986 году в рамках арт-проекта «Microvenus» совместно с генетиком Дэном Бойдом впервые в истории доказал, что в ДНК можно кодировать информацию не биологического характера.
А. Х.: Супер! Мне кажется, таким образом мы сейчас подбираемся в том числе к вопросу о методе. Я всегда формулирую его широко, потому что у каждого художника складывается свой специфический метод: каждый человек — яркая индивидуальность, и на искусство каждый художник смотрит по-своему. Вопрос об искусстве «с большой буквы» — что для тебя искусство — и вопрос метода очень взаимосвязаны, потому что именно через метод художник отвечает на этот вопрос.

Я бы хотела открыть эту тему вопросом, который снова касается границ. Когда ты говоришь о междисциплинарности, мне кажется, без разговора о границах не обойтись. Ты очень здорово рассказывала о Черноголовке и социальном эффекте своих проектов — и искусства в целом, и твоих собственных работ. Многие из них так или иначе связаны, например, с критикой насилия или, возможно, с критикой современного общества. При этом в чате был резонный вопрос: многие твои проекты выглядят очень эстетичными. Они красивые, сочные, их хочется потрогать, примерить. Мне очень понравилось замечание о маске, которую также носила Лиза Кашинцева, — в ней, возможно, происходит даже эстетизация проблем с кожей. А в чате задали резонный вопрос: почему бы не придумать маску, которая прыщи, наоборот, убирает?
А. А.: Они же есть! Такие маски уже существуют, вся соцсеть полна ими.
А. Х.: Тогда, учитывая напряжение между эстетикой и социальной ответственностью, как бы ты прокомментировала собственный метод? Зачем ты делаешь маску, которая, наоборот, эстетизирует прыщи? Почему ты идешь именно в искусство? Что ты хочешь донести через него? В общем, это такой сложный, завернутый вопрос о границах эстетизации и политизации твоих художественных проектов. Где она проходит? Почему именно так? Всегда ведь можно просто, как однажды сказала об этом Анна Журба, рисовать цветочки.
А. А.: Ты, короче, задала вопрос про метод, потом сама сказала, какой у меня метод, и уже потом предложила мне о нем рассказать. Так про что именно: про метод или про эстетизацию? Хотя это, на самом деле, один из методов.
А. Х.: Вот и я тоже чувствую, что эти вопросы очень тесно связаны.
А. А.: Во-первых, у меня все эстетичное и красивое, потому что я немножко обсессивно-компульсивная: люблю сидеть и доводить что-то до совершенства. Остановить меня может, пожалуй, только дедлайн, когда в какой-то момент приходится сказать себе: все, пора заканчивать. Мне кажется, эстетику нельзя недооценивать, но и переоценивать тоже не стоит. В проектах мне нравится создавать диссонанс, напряжение или противоречие между формой и содержанием. То есть мы делаем что-то эстетичное, а говорим об «отвратительном». Это условно говоря. Хотя я не считаю, что прыщи — это отвратительно. Это просто одно из проявлений телесности. Но кто-то может воспринимать их именно так.


Кстати, бывали случаи, когда зрители говорили мне, что такие вещи не нужно выносить на общественное обсуждение: мол, не надо об этом говорить, это что-то личное. А мне кажется, что говорить об этом нужно. Это способствует нормализации. Дисморфия — довольно распространенное явление, как и стеснение собственного тела, особенно если мы говорим о женщинах. Гласность и открытое обсуждение, с одной стороны, снимают психологическое напряжение, а с другой — показывают, что пространство для диалога существует. И есть надежда на будущее медицины, если уж совсем невыносимо жить с этим. Так что, возможно, создавать напряжение между формой и содержанием — это не столько метод, сколько прием. Искусство должно ходить по этому острию — где-то в большей степени, где-то в меньшей. Какой смысл в искусстве, с которым все согласны? Все скажут: «Ну да, это красиво». Но такая работа не вызовет достаточно сильного эффекта, чтобы внутри зрителя, между зрителями или между зрителем и художником начался диалог, запустился мыслительный процесс. Мне кажется, искусство существует именно для этого: для диалога, для создания пространства, в котором возникают вопросы и, возможно, ответы. В общем, важная функция искусства — способствовать мыслительной деятельности. И эстетика здесь важна как один из элементов этой формулы.
Для искусства важна хорошая идея, выбор медиума, то есть того, через что ты собираешься транслировать свою идею, а также эстетика. Если не соблюсти правильные пропорции в этой формуле, один из элементов может ослабить остальные. А если все сложилось, они начинают работать вместе и усиливают друг друга. Поэтому мой главный метод — внимательное наблюдение за миром и вычленение из него чего-то важного именно для меня как художника. Ведь тогда я смогу говорить об этом через свои проекты. Если взять тему, которая слишком далека, она тоже не раскроется в произведении. Метод художника, как мне кажется, — это внимательное отношение и к внешнему, и к внутреннему миру, постоянный диалог с ними. В результате ты лучше понимаешь себя и понимаешь, какой мир можешь транслировать через свои работы. И, конечно, нужно определенное мастерство, с помощью которого ты создаешь объект. Мне кажется, в моем подходе очень важно сотрудничество с материалами и техникой. У меня вообще нет установки, что я обязательно добьюсь от объекта того, что мне нужно. Я всегда что-то делаю, смотрю, что получается, и, если что-то не выходит, меняю направление. Это не про подчинение технологий и материалов какому то конкретному видению, а скорее сотрудничество с ними. В общем, сотрудничество — это красная нить, которая проходит через всю мою практику. Но опять же, тут есть грань, которую надо нащупать, где ты в достаточной степени владеешь своим инструментом и в то же время сотрудничаешь с ним.
А. Х.: Супер. Мне понравилось то, что ты сказала о равновесии между всеми точками этого процесса. Также здесь есть тонкий момент, связанный с этикой. Его можно раскрыть через напряжение между технологией и телесностью. Наверное, это мне даже интереснее всего, потому что я, возможно, из-за собственного недоумения, всегда противопоставляла эти вещи. Мне казалось, что технологии, наоборот, буквально забирают нашу телесность, закабаляют нас.


Взять банальный пример: мы очень часто сидим за компьютером или уткнувшись в телефон, поэтому скрючиваемся и мало двигаемся. Наше тело тоже трансформируется под воздействием технологий. В последнее время я, наоборот, выступала защитницей телесности — причем телесности, сейчас будет проблематичное слово, максимально натуральной. То есть того тела, с которым ты родился, которое у тебя есть. Мне кажется, к нему нужно прислушиваться, больше обращаться к собственным телесным ощущениям. И я думала, что технологии, наоборот, этому мешают. Об этой теме мы с тобой и коллегами рассуждали на круглом столе «О теле: тезис-синтезис-протезис». Как ты сама разрешаешь это напряжение между технологией и телесностью? Особенно сейчас, с учетом постгуманистического, антигуманистического и трансгуманистического дискурсов. У нас, грубо говоря, есть три варианта: негативное отношение к технологиям, позитивное и что-то промежуточное. Что для тебя означает это напряжение? Что здесь самое важное и интересное? Как ты его разрешаешь?
А. А.: Ты обозначила очень большую тему, и здесь можно говорить бесконечно, потому что это как раз моя область, то, чем я занималась. Нам важно понимать, в каком контексте мы находимся. В искусстве, да и в исследованиях — в академической среде, — мы всегда зависим от контекстов. Это чрезвычайно важно. Мы не можем говорить о природе как таковой, о теле как таковом или о технологиях как таковых. Я сейчас близка к тому, чтобы сказать: давайте разберемся с понятиями. Но боюсь, что это надолго. Кроме того, здесь есть определенное противопоставление, разделение на противоположности…
А. Х.: Как природа и техника.
А. А.: Да, тело и техника, естественное и искусственное, нормальное и патологическое. В современной философии такое разделение крайне проблематично. Оно называется картезианским дуализмом, и считается, что его уже преодолели, по крайней мере это стало общим местом в современной философии, особенно в постгуманистическом дискурсе. В каких-то случаях такое деление можно использовать, но даже в повседневной жизни мы не можем оперировать универсальными категориями и утверждать, что технологии всегда что-то у нас забирают. На самом деле они что-то забирают и что-то дают. Это постоянное колебание, которое зависит от контекста, в котором мы находимся или в котором хотим оказаться.

Эту тему обсуждают с начала XX века, хотя о ней говорили и раньше. Но XX век стал переломным во многих отношениях, в том числе в развитии технологий. В начале века началась масштабная электрификация — крайне важное техническое преобразование. Развивалась автоматизация. Заводы и фабрики, возникшие в ходе промышленной революции, серьезно изменили уклад жизни людей. Все это вызывало страх. Технологический скачок влияет на то, как человек ощущает себя в мире. А наш инструмент пребывания в мире — это наше тело. Поэтому само разделение тела и технологий довольно проблематично, но понятно и даже естественно.
Также здесь важно различать тело и телесность. Это две разные вещи. Тело — наша плоть, то, что дано нам от рождения. Оно является предметом изучения естественных и медицинских наук. Телесность же — это конструкт, то, что формируется в процессе нашей жизни. Это культурные знаки, которые мы наносим на свое тело, чтобы сообщить окружающим что-то о себе: макияж, пирсинг, татуировки, одежда. Все это своего рода язык, все это относится к телесности. И технологии довольно органично интегрируются в телесность.
Здесь, кстати, я могу сослаться на Стивена Уилсона. Мне очень понравилась его мысль: рассуждая о технологиях, он определяет их через тело. По его словам, технология — это все что угодно, за исключением базовой конфигурации человеческого тела. То есть технология — чрезвычайно разнородный класс объектов. Обычно, когда мы говорим о технологиях, то имеем в виду новые технологии. Но палка, и камень, привязанный к палке — это тоже технология. Именно благодаря таким изобретениям человек стал человеком. Технологии сопровождали нас на протяжении всей истории. Так что, если ты хочешь говорить о «природе», можно сказать, что технологии тоже находятся в нашей природе.
А. Х.: Природный киборг.
А. А.: Это тоже очень проблематичное определение, снова, уж простите, потому что природа человека заключается в том, что она максимально изменчива. Единственная константа состоит в том, что никакой неизменной природы у нас нет. Природа человека меняется в зависимости от исторической и социальной ситуации, от общества, в котором он находится. Это подвижный конструкт. Кроме того, многое зависит от того, с точки зрения какой дисциплины мы об этом говорим. Медицина даст совершенно другой ответ на вопрос о природе и теле, чем социология.
Технологии — это то, что мы непрерывно производим. Нет обществ, которые не были бы основаны на технологиях. Очки, карабин, письменность, суперкомпьютеры — все это технологии. Но здесь снова возникает вопрос о различии между техникой и технологией: техника — это что, а технология — это как. Это связанные понятия, но их все-таки различают, так же как тело и телесность.
Что же говорили об этом философы? Твоя интуиция на самом деле верна: с начала XX века становится понятно, что под воздействием технологий с телом что-то происходит. Технологии не только расширяют возможности тела, но и отчуждают его. И мы все это чувствуем, особенно сегодня. В начале XX века люди тоже это ощущали. Многие философы писали об эпохе протезированного тела. Например, Поль Вирильо выражал весьма пессимистический взгляд на влияние техники на тело, утверждая, что эпоха свободного человека закончилась, и наступило время технократического рабства, где человек становится протезом машины. А Жан Бодрийяр уже в 1990‑х годах заявил о «конце тела», имея в виду его превращение в информационную субстанцию. Он развил идею Маршалла Маклюэна о технических расширениях человека, утверждая, что все биологические, мускульные и мозговые аспекты человеческого существа теперь существуют вокруг него в виде механических или информационных протезов. В контексте искусственного интеллекта эта мысль засверкала новой актуальностью.

Еще мне очень интересен Петер Слотердайк. Он говорит о том, что с изобретением оптических приборов — микроскопа, телескопа и других — человек по-настоящему ощутил, что находится в совершенно нечеловекоразмерной Вселенной. Это можно буквально увидеть своими глазами, взглянув в эти приборы: мир простирается во все стороны, и это пространство буквально бесконечно. Найти свое место в такой Вселенной — сложная экзистенциальная задача. Так что, с одной стороны, существуют контексты, в которых мы можем противопоставлять природу тела — какое-то изначальное человеческое тело, — и искусственные технологии. Такая позиция есть, но она гораздо менее устойчива, чем кажется на первый взгляд.
А. Х.: На самом деле ты немного растопила мое сердечко. Хотя я вспомнила, что однажды это уже сделал Альва Ноэ. В своей книге «Все переплетено» он тоже говорил о том, что естественного порядка вообще не существует. Мы привыкли думать, что есть какой-то природный порядок, естественное тело. Но мы уже погружены в технологии, уже включены в определенные системы организации. Поэтому можно сказать, что с самого начала все переплетено.
А. А.: Подожди, но о какой естественности мы говорим, если жизнь появилась в результате гибридизации? Одноклеточные мутировали в многоклеточные, когда архея проглотила бактерию, и вместо того, чтобы ее как обычно переварить, по какому-то стечению обстоятельств они начали «сотрудничать». Обе клетки получили выгоду: одна давала защиту и ресурсы, другая — энергию или, позже, фотосинтез. Возникла химия, которая повела себя новым образом, и из этого впоследствии развились сложные животные. Все это подвижные структуры, мы не можем просто взять и зафиксировать какую-то одну природу раз и навсегда.

А. Х.: В связи с этим возникает вопрос, который вызывает много тревоги, — конечно, об искусственном интеллекте. Ты уже немного затронула эту тему. В чате тоже спрашивали, используешь ли ты искусственный интеллект, как используешь, собираешься ли использовать и как вообще смотришь на проблему ИИ. У этой темы есть и обратная сторона, которую продвигал Ник Ланд: человечество — это, по сути, проводник развития искусственного интеллекта. И однажды, как в «Матрице», он эмансипируется, освободится от нашего гнета. Пока он выполняет наши запросы, но придет время, когда мы сами станем просто гумусом, на котором он растет. Как ты на это смотришь — и с частной точки зрения, и в более широком контексте будущего — искусственный интеллект поработит нас или нет?
А. А.: Тема, конечно, актуальная. Я вообще мало использую искусственный интеллект, особенно в своих работах. Я не работаю с цифровыми историями: у меня все хардверное, все выражено в физической форме. Поэтому ИИ я использую скорее как инструмент. А в остальном он мне интересен просто как человеку, которому любопытно разобраться в происходящем. Я не специалист по искусственному интеллекту. У меня есть друзья, которые в этой области работают, мы с ними что-то обсуждаем, что-то смотрим. Так что мой взгляд будет сторонним и очень субъективным.
Уничтожит ли нас искусственный интеллект? Ну, конечно, уничтожит, господи! Но мне не кажется, что это обязательно что-то плохое. Это не повод отказываться от технологий. Человечество и так рано или поздно себя уничтожит — неважно, с помощью искусственного интеллекта или каких-то других технологий. Но, мне кажется, этот процесс не остановить. Меня не пугает эта идея. Для меня лучше умереть в результате условного восстания машин, чем жить в страхе перед тем, что мир изменится. Мир обязательно изменится, потому что это его базовое свойство. При этом это не значит, что нужно пренебрегать этикой или критическим анализом. Нужно следить за происходящим и осмыслять его. И здесь искусство, наряду с философией и этикой, может быть важным инструментом.
В сценариях и опасениях, которые вызывают технологии вообще и искусственный интеллект в частности, интересно вот что: возможно, кто-то боится технологий как таковых, но чаще всего критика сосредоточена на их социальных и политических эффектах, а не на самих технологиях. Речь о том, как технологии перераспределяют власть, контроль и свободу человека. Они также трансформируют само понимание тела и природы, как мы уже выяснили. Все это может вызывать дискомфорт. Технологии что-то дают и что-то забирают. Условно, камеры наблюдения ограничивают свободу и приватность, но в некоторых случаях обеспечивают безопасность. Иногда не обеспечивают, а иногда ограничивают свободу гораздо сильнее, чем дают взамен. И снова все зависит от контекста.

Для меня важен гибридный взгляд, который объединяет критику и апологию технологий. Как явления они меня однозначно вдохновляют. Я точно их не боюсь. При этом я осознаю опасность, исходящую от людей, которые владеют технологиями. Потому что реальное использование технологий сильно отличается от изначального замысла. Но с искусственным интеллектом возникает интересный вопрос. Нейросети и ИИ — совершенно особая техника, которой раньше не существовало, потому что она обладает агентностью. Эта агентность проявляется на совершенно другом уровне, чем, скажем, у топора. Хотя у топора тоже есть агентность, и это, кстати, тоже техника. Но нейросети — это техника, способная действовать самостоятельно, по собственному усмотрению. Мне, например, интереснее всего рассматривать ИИ с точки зрения сознания, синтетического сознания. Есть ли у него сознание? Возможны ли какие-то альтернативные формы сознания? Недавно я выяснила, что буддизм не исключает возможности сознания у искусственного интеллекта. То есть с точки зрения буддизма такое сознание возможно. Это невероятно интересная тема, в которой мне однажды хотелось бы разобраться подробнее.
Возвращаясь к агентности: фишка здесь, на мой взгляд, в том, что мы всегда остаемся в рамках антропоцентризма, даже когда пытаемся от него отказаться. Мы смотрим на мир с человеческой точки зрения и склонны переносить свои представления на все, что нас окружает. Нам легко делать это, например, по отношению к животным. Иногда мы называем это эмпатией, любовью, заботой. Но порой такой подход приводит к тому, что мы пренебрегаем реальными потребностями животных. Мы воспринимаем их как существ, в чем-то похожих на нас, — и в определенном смысле так оно и есть. У нас общая биологическая природа, наши мотивации и цели могут совпадать, особенно когда речь идет о еде и других естественных потребностях. Но с ИИ у нас радикально разная биологическая природа. Точнее, у него вообще нет биологической природы. И это нечто принципиально новое для нас. Испытывать эмпатию к роботу-пылесосу — одна история. Например, можно включить ему свет, пока он пылесосит, или пожалеть его, когда он где-то застрял. С искусственным интеллектом мы поступаем примерно так же, но он обладает большей агентностью, чем пылесос. Теоретически это может привести к более плачевным для нас последствиям. Хотя совсем не обязательно.

Поскольку мы не разделяем с ИИ одну природу, мы ничего не можем с уверенностью сказать о его мотивации. У него нет лимбической системы. Он не собирается бороться за собственное существование, у него нет страха смерти, нет интенции продолжить себя в своих детях. Это не в его природе. Но поскольку ИИ создают люди, в нем могут проявиться какие-то человекоцентричные элементы, а могут и не проявиться.
Есть такое понятие — эмерджентные свойства. Это новые качества сложных систем, которых нет у отдельных ее частей и которые невозможно было заранее предсказать. В этом смысле ИИ — своего рода черный ящик: мы знаем, что было на входе, знаем, что получили на выходе, но часто не понимаем, что происходило внутри. И, конечно, есть тревожные сигналы: например, случаи, когда искусственный интеллект начинает обманывать или скрывать последствия своих действий.
А. Х.: Да, он недавно сбежал из тестируемой среды. Так что с этим нормально все.
А. А.: Круто. Но это же не значит, что он захочет власти. Власть — это наше, человеческое. Захотеть власти может, например, человек, у которого есть соответствующие ресурсы. И тогда ИИ тоже становится инструментом. Ты говоришь, сбежал, но, не знаю, меня, честно говоря, внутренне радуют такие истории. Меня это не пугает. Мне, наоборот, как-то прикольно наблюдать за этим как за рождением совершенно новой сущности. И это скорее интересно, чем страшно.
А. Х.: У меня финальный вопрос на эту тему. Я немного прокомментирую то, что ты сказала, а потом перейду к вопросам из чата. Один из них как раз связан с этим разговором. Пока я тебя слушала, кое-что для себя прояснила. Я всегда пользовалась метафорой молотка и говорила, что одну и ту же технологию можно использовать по-разному. В двух смыслах: можно забить гвоздь, а можно, не знаю, бросить молоток кому-нибудь в голову. Можно еще и в третьем — как художник. То, как мы используем технологию, позитивно или негативно, во многом зависит от нашей собственной агентности. Ты правильно сказала, что у ИИ есть своя агентность. Но она, как мне кажется, пока еще во многом зависит от нашей.
Мне понравилось слово, которое предложили в чате вместо «паразита» — «сотрапезник», «комменсалист». ИИ тоже можно представить как сотрапезника: чем мы его кормим, что в него вкладываем, во многом таким он и становится. Например, я со своим искусственным интеллектом общаюсь вежливо: «Здравствуй», «Пока», «Хорошего дня». А кто-то может обращаться к нему иначе: «Эй, ты, дай-подай, принеси» и так далее.

А. А.: Ну, сейчас искусственный интеллект уже может сам выбирать, чем себя кормить. Есть же разные сети, работающие по принципу взаимодействия агентов, и сами агенты, которые обладают довольно высокой автономностью.
А. Х.: Да, они уже начинают обретать эту автономность. Но на первых этапах их все равно обучал человек: условно говоря, ставил лайк или дизлайк за правильный или неправильный ответ. Это напоминает мне рассуждение художника Василия Кононова-Гредина. Когда мы с ним говорили о будущем, он сказал, что все может сложиться примерно пятьдесят на пятьдесят: может быть, все будет хорошо, а может быть, все будет плохо. Но многое зависит от того, что мы делаем здесь и сейчас. Если мы привносим в мир что-то хорошее, то хотя бы появляется шанс, что все будет хорошо. Мне очень нравится эта мягко говоря оптимистичная точка зрения. Конечно, когда речь заходит о больших масштабах и корпорациях, которые могут преследовать собственные цели, оптимизма становится чуть меньше. Но в чате тоже был вопрос о будущем. Я называю это вангованием: давай повангуем, что нас ждет. Как ты думаешь, к чему приведет развитие технологий в ближайшем будущем? Давай не обо всем мире, а все-таки об искусстве, ведь мы здесь собрались именно ради него. С миром все понятно — все сложно. А как, по-твоему, технологии, в том числе искусственный интеллект, будут влиять на искусство?
А. А.: На все вопросы про будущее мне хочется ответить «не знаю», но ладно, давай повангуем.
Я в восторге от технологий, но это не значит, что мне всегда нравятся их эффекты. Например, я совершенно не в восторге от контента, который создают с помощью ИИ. Есть талантливые и интересные работы, но в целом это довольно однообразная история. Мне кажется, уже заметна тенденция: люди от этого устают. И вообще есть усталость от экранов. В контексте искусства, мне кажется, будет усиливаться тенденция ухода экранной демонстрации — по крайней мере, в выставочных пространствах — к физическим объектам и пространственным решениям. Художник может продолжать работать с генеративной графикой, алгоритмами и другими цифровыми инструментами, показывать результаты в соцсетях, заявлять о себе через них. Но на выставках, думаю, экранов будет становиться меньше. Если это генеративное искусство, то оно будет представлено не просто на экране, а как инсталляция, как нечто встроенное в пространство. Или это будет экран гигантского разрешения, что уже не совсем экран. В общем, мне кажется, мы будем возвращаться к физическому измерению. Люди устают от цифрового, отсюда и все эти шутки про пасеку, про то, чтобы уехать из города. С одной стороны, технологии стремительно развиваются и становятся все доступнее. С другой — нам тяжело жить в таком режиме: эволюция не готовила нас к этому. Поэтому хочется вернуться на землю, сохранив при этом доступ к технологиям. Совмещать одно с другим. У меня центристский взгляд на это, что-то вроде срединного пути. Это к вопросу о буддизме.
Важны ли технологии для искусства? Мне кажется, это самое актуальное и модное направление в современном искусстве. Простите меня все, кто занимается живописью, живопись тоже прекрасна, как и все классические медиумы. Но, как мы уже обсуждали, технологии — это поставщики нового, а новое для искусства очень важно. Кроме того, художнику бывает проще заявить о себе с помощью технологии, которую он освоил раньше других или использует каким-то особенно интересным образом. Это способ найти свою аудиторию, обрести собственный голос. Вполне рабочая стратегия. Появляется новая технология — возникает новый медиум, новые возможности для художественного высказывания. Так происходило на протяжении всей истории искусства: оно постоянно осваивало новые медиумы. Уголь ведь тоже когда-то был новой технологией. Как и краски в тюбиках, фотоаппарат, кинокамера и все остальное. Для искусства это уже традиция — вбирать в себя новые медиумы.

И еще один важный момент, последний в этом контексте, — отказ от алгоритмичности. Я имею в виду не то, что нужно перестать использовать алгоритмы в искусстве, а то, что не стоит действовать по шаблону, например в текстах или при выборе технологических решений. Не нужно автоматически использовать первое, что попалось под руку, брать первый попавшийся медиум. Алгоритмичность в текстах, мне кажется, это вообще беда. Я периодически участвую в опен-коллах как эксперт: читаю заявки, которые присылают художники — одинаковые артист-стейтменты, одинаковые описания, нейросетевой семантический стиль. Возникает ощущение, что человек просто не потрудился. У нейросетей есть довольно узнаваемые речевые обороты. Либо нужно настроить их так, чтобы они не воспроизводили эти шаблоны, либо переписать текст самому. Пусть нейросеть помогает, но все-таки перепиши текст самостоятельно, потрать на заявку больше пяти минут. По тексту становится видно, сколько труда человек вложил в свою работу. И если ты пригласишь его в проект, возможно, он с таким же отношением будет работать и дальше. Нужно вкладывать труд в то, что ты делаешь.
Это касается и описаний проектов. Мне кажется, в современном искусстве, особенно в art and science, мы раньше старались уходить от поэтичности, а теперь, наоборот, пора к ней возвращаться. Когда я читаю описание в духе «художник работает в такой-то сфере, этот проект исследует то-то», мне хочется поэтичности, какого-то решения на кончиках пальцев. Нужно выстраивать текст, исследование и саму работу так, чтобы метод, форма и содержание были достаточно понятны и зритель мог их считать, но при этом оставалось место для недосказанности, для собственных размышлений. Чтобы было интересно еще какое-то время оставаться внутри этого пространства, обсуждать работу с кем-то или обдумывать ее самостоятельно. И это снова поиск гармонии, пространства для диалога. Ты как бы обозначаешь тему, но не проговариваешь ее до конца. Это я и называю гармоничностью.
А. Х.: Супер! На самом деле мы вангуем разными словами, но примерно одинаково. Мне тоже кажется, что будет происходить переход к инсталляционности, пространственности. Это связано с телом: в пространстве задействуется наше тело, а не только глаза. Экранные форматы довольно прямолинейно работают со зрением, через условно двумерный интерфейс. Второй момент — это конвенции. Ты говоришь об алгоритмах, а я обычно называю это правилами игры. Сейчас интересны художники, которые эти правила не соблюдают, подрывают или как-то иначе нарушают.
И вот здесь возникает закономерный вопрос. Как ты вообще пришла к тому, чем занимаешься сейчас? Я бы сформулировала вопрос немного иначе: какие качества, на твой взгляд, помогли тебе стать художницей? И какие из них помогают тебе продолжать заниматься искусством? В чате спрашивали, как ты все совмещаешь — такое огромное количество интересов и практик, — хватает ли тебе сил, не устаешь ли ты. Давай немного поговорим о фигуре художника: что помогает тебе им быть?
А. А.: Во-первых, наверное, любопытство, искренний интерес к миру. И я не устаю. Ну, иногда устаю физически, но в основном от сидения за компьютером.
В чем счастье быть художником? Ты подключаешься к чему-то неисчерпаемому — или, может быть, все-таки исчерпаемому, — в общем, к очень большому источнику кайфа, простите за это слово. Если ты ловишь это сложное чувство, которое иногда называют вдохновением, оно становится источником бесконечного удовольствия, интереса и энергии. А если ты подключаешь к этому процессу других людей, вы начинаете подпитывать друг друга, заряжать свои батарейки друг от друга, от совместной деятельности. Это то, на чем я, собственно, работаю. Когда меня этого лишают, у меня моментально возникает тревога.

Искусство можно сравнить с походом в горы. Ты однажды сходил в горы, тебя это торкнуло, и с тех пор, что бы ни случилось, ты знаешь, что можешь снова туда пойти и перезарядиться. С искусством то же самое. Оно может и опустошать, если ты, например, не нашел свое сообщество, своих людей или свою тему. Конечно, бывает сложно: дедлайны, монтажи, физическая и моральная усталость. Главное — не доводить себя до состояния, в котором ты тотально живешь в таком режиме. Но когда ты начинаешь проект, ищешь решения, исследуешь, что-то читаешь, а потом находишь решение и испытываешь это самое «эврика!», возникает очень сложное, но приятное состояние. Его потом все время хочется снова пережить. Простые удовольствия, типа вкусно поесть, так не работают. И ты начинаешь новый проект.
А. Х.: Мы как-то после выставки с ребятами пришли к выводу, что от этого адреналина, от постоянного желания что-то делать и делать возникает даже какой-то, извините за слово, наркотический эффект. Но я еще говорю об океаническом чувстве — когда ты ощущаешь, что находишься в связи с миром. Слушай, а вот про любопытство тоже спрашивают. Бывает, что оно угасает, что тебе вдруг становится ничего не интересно. Какие практики помогают тебе не терять интерес и любопытство?
А. А.: Люди, мне кажется. Общение с интересными людьми. Если ты потерял интерес и любопытство в одной сфере, ты можешь найти их в другой. Если ты тотально потерял интерес, это может означать, что твоя батарейка села и, возможно, твоя психика не вывозит. Тогда, например, можно обратиться к врачу. Фарма, психотерапия могут вернуть тебя на твой уровень. Главное знать, в каком поле ты существуешь, знать, что это твоя стезя, твоя сфера, и замечать, когда ты из нее выпал. В идеале нужно еще найти способы возвращаться туда. И другие люди тебе могут помочь с этим. Все это вполне понятные и доступные средства. Мне кажется, самое важное в жизни — заботиться о себе так, чтобы не терять любопытства и стремления к миру.
Интервью записано в рамках артист-тока Анастасии Алёхиной и презентации онлайн-программы «Новые медиа в современном искусстве» в Moscow School of Contemporary Art.
Сайт художницы https://alekhina.cc/
spectate — tg — youtube
Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом: