Иван Стрельцов

критик

Со времен, как человек начал обмениваться преданиями, мы сталкиваемся с источниками и изображениями, которые передаются от человека к человеку, меняются, мутируют и фальсифицируются. А если уж кто-то совершает ошибку в священном тексте, то появляются вещи, подобные Wicked Bible. И когда одной из заповедей вдруг становится «Прелюбодействуй!», все оказывается гораздо интересней. Или вот живопись. Европейцы в европейских одеждах изображают библейские сюжеты на картинах Возрождения, чем не брейнрот? Поэтому меня мало удивляет «Властелин колец» в Берлинском сеттинге. Брейнрот существовал всегда, но только с возникновением ИИ мы начинаем понимать, что такое идеология, вера и как формируются вненаучные истины, т.е. Предания.

Все, наверное, видели незатейливые и нелепые брейнрот-видео про Якуба, бога всех белых людей. Черный мужчина со светящимися голубыми глазами и непомерно большой головой раздает паспорта Агарты, заключает соглашения с Азербайджаном и выращивает в пробирках европейцев. Но этот брейнрот-контент был бы невозможен без старого эзотерического мема. Появлению мема о Якубе мы обязаны «Нации ислама». Последователи движения, в число которых входил Малкольм Икс, верили, что Якуб создал «демоническую» белую расу для порабощения представителей чёрной расы. Основатели движения при этом ни разу не открывали Коран, написав по сути обычный фикшн наподобие того, что есть у Саентологов. Открыв для себя настоящий Ислам в 1964‑м, Малкольм Икс порвал с движением и начал активно дебатировать с ним. 21 февраля 1965 года активисты НИ убивают политика. История о Якубе с самого начала была именно брейнротом, абсурдной идеологией, пускай и нацеленной на эмансипацию, наспех собранной для слепой веры.

В своей книге «Истинноверующий» философ Эрик Хоффер среди ряда факторов, объясняющих существование массовых идеологий, выделяют один, который, на мой взгляд, объясняет и причины существования ИИ-брейнрота. Автор пишет: «Имитация часто — кратчайший путь к решению. Мы подражаем тогда, когда нам не хватает желания, умения или времени для того, чтобы добиться независимого решения. Спешащие люди охотнее подражают, чем люди на досуге. Иными словами, спешка ведет к единообразию»¹. Так мы избегаем самого сложного и мучительного в нашей жизни — мышления, столкновения с чем-то новым. Присяга Истине идет через присягу Брейнроту — в основе любой доктрины лежит противоречие, указать на которое может лишь неверующий, ведьма или еретик.

Есть расхожее мнение, что Марка Фишера убила депрессия, но дело совершенно в другом — его убил коллапс веры, разочарование. В одном из своих последних текстов «Покидая вампирский замок» он описывает свое состояние: «Этим летом я начал всерьез задумываться о полном разрыве с политикой. Меня изнурили переработки, я не мог заниматься никакой продуктивной деятельностью. Бесцельно дрейфуя в социальных сетях, я ощущал, как во мне растут утомление и депрессия…. “Левый” твиттер зачастую предстает местом мрачным, высасывающим всякую надежду». И подытоживает: «Надо создать условия, в которых можно спорить, не боясь быть изгнанным»². Протест Фишера против левых сейф-спейс сфер интернета прошлого десятилетия — это протест против брейнрота как такового, против той идеологической слепоты, которую создают для себя постсекулярные верующие. 

Брейнрот — состояние мысли, позволяющее неистово верить, заполняя лакуны несовпадений ошибками, мутациями и фейковыми новостями. Но если ты перестаешь участвовать в коллективном инвестировании в актуальные сюжеты, то для тебя уготована изоляция, социальное наказание — так автор k‑punk и прожил свои последние дни.

В конечном итоге, сам Фишер стал частью брейнрота: окостеневшего «аффективного труда», который он так ненавидел. Ведь легче представить себе конец критики, чем конец любви интеллектуально-прекарных авторов заканчивать тексты тремя-четырьмя пассажами из «Капиталистического реализма».

Никита Тарасов

художник

В контексте искусства, где машинное «творчество» (заявленное или нет) встречается все чаще, участие ИИ воспринимается как форма информационного реди-мейда. Существующие в цифровой среде и готовые к использованию данные, сочетаемые машинным интеллектом в зависимости от запроса пользователя, создают все более точные и правдоподобные комбинации. В отличие от вещественного реди-мейда прошедшего века, отражавшего расцвет индустриализации и победу серийного производства над ремеслом, информационный реди-мейд XXI века воплощает в себе обретаемое «совершенство» новой цифровой эпохи.

Роль художника, как и положение истины (если предположить, что она была в искусстве), по сути, остаются прежними. Как и в случае с реди-мейд объектами, художник (оператор запроса) делает выбор и изымает некий «подлинный элемент», подходящий для искусства, из общего потока генераций. Вручную выбранная художником-оператором генерация перестает быть частью статистики — предсказанной вероятностью — и получает свидетельство своей подлинности. Как и в начале XX века, художник подменяет личный опыт создания произведения художественным жестом выбора. Основа его действий — замена контекста для выбранного им элемента, его художественный процесс — это монтаж: операции выделения, вставки, склейки.

Зачастую ИИ-генерации выглядят преувеличенно правильными и эффектными — каждая из них будто бы старается понравиться человеку, стремится быть выбранной. Но искусство, ищущее истину (в той или иной степени), не претендует на идеальность, как и истина не может быть идеальной. Чем более «безупречным и великим» становится ИИ, чем больше сфер деятельности он охватывает, тем более подлинными становятся творческие практики «отказа» от производственного пафоса в искусстве — от зрелищных, трудоемких и технически совершенных произведений. Выбор художника здесь — стать незаметным, сделать что-то незначительное для того, чтобы вернуть человеку уникальность его собственного опыта: катать кусок льда на улице, как Алюс; смотреть на горизонт в поле, как «КД»; сложить круг из веток на прогулке, как Лонг.

Александра Танюшина

кандидат философских наук, специалист по цифровой философии

Сегодня мы наблюдаем сдвиг, который можно сравнить с переходом от средневековой созерцательной традиции к новоевропейской рациональности: меняется не просто способ говорить об истине, но сама структура опыта, в котором истина становится возможной. Если в классической философии истина понималась как соответствие, то есть отражение внешнего мира в адекватном суждении, то в цифровую эпоху возникает ощущение, что сама категория соответствия теряет смысл. Машинное производство текстов и изображений размывает границу между высказыванием о мире и самим миром, создавая целый слой симулированной реальности, где вопрос «а было ли это на самом деле?» становится нерелевантным.

В этом контексте кризис категорий «истина» и «реальность» становится очевидным. Реальность больше не является автономным основанием опыта, а истина — это уже не соответствие данной реальности, а один из её многочисленных возможных форматов. Генеративные модели обучаются не на истине, а на вероятностях, и воспроизводят не «что есть», а «что может быть» с определенной степенью правдоподобия. Это и меняет наше восприятие искусства. Если раньше произведение искусства было носителем или откровением истины (в духе Хайдеггера — способом её «несокрытия»), то теперь оно становится местом, где истина моделируется, тестируется и проигрывается, но никогда не утверждается окончательно.

Особенно наглядно этот процесс проявляется в сфере визуальной культуры. Современное изображение перестаёт быть индексом (то есть следом, напрямую связанным с референтом, как, например, фотографическое отражение света от объекта). Мы вступили в эпоху постиндексальности, когда образы не обязаны иметь физический источник. Любой визуальный материал может быть порождён нейросетью на основе описания или статистического паттерна. Это лишает изображение его традиционной достоверности, но в то же время придаёт ему новое качество: способность быть пространством смыслового эксперимента, полем для соучастия зрителя. В постиндексальном мире изображение не указывает на «то, что было», оно указывает на «то, что могло бы быть».

Тем самым искусственный интеллект не уничтожает истину, а обнажает её как процессуальность. Истина больше не открывается, она собирается: из фрагментов данных, из контекстов восприятия, из диалога между человеческим восприятием и машинным алгоритмом. Можно сказать, что ИИ актуализирует постгуманистическую перспективу: истина больше не принадлежит человеку как обладателю разума, она возникает в сплетении когнитивных и алгоритмических систем. Это подталкивает философию и искусство к новой герменевтике, которая основана не столько на толковании готовых смыслов, сколько на исследовании их механизмов рождения.

В эпоху усталости и лёгкой абсурдности, вызванной избытком машинного контента, следует задуматься о возможности поиска «подлинного» не в источнике, а в отклике. Истина в искусстве уже давно перестала быть свойством произведения и теперь заключается в качестве взаимодействия.

Артем Пичугин

художник

Строго говоря, вопросами поиска истины занимается скорее наука, чем искусство. Искусство, по моему личному мнению, занимается вопросами поиска и созидания форм. Это могут быть как формы ради форм, так и формы, в которых зашито какое-то высказывание. Так или иначе, вопрос формы — главенствующий. Не бывает искусства без формы, даже если это чистой воды концептуализм. Вероятно, хорошая форма — это та, что как раз близка к некоторой истинной форме в том или ином контексте места и времени.

В этой связи искусственный интеллект как технология, при помощи которой мы можем создавать формы, вряд ли помогает как-то прийти к Истине. Это лишь система, обученная на оцифрованном в интернете опыте и размышлениях человечества. Поэтому любой произведённый ею элемент — это лишь воспроизведение того, чему она была обучена. Мы тут не двигаемся ни к чему кардинально новому, а по-прежнему находимся на поле постпродукции и только усиливаем его.

Хорошим примером здесь является невозможность ИИ на текущий момент сгенерировать изображение часов со стрелками, на которых указано отличное время от того, что есть в рекламе часов — обычно это примерно 10 часов 10 минут. Это связано с тем, что производители ставят стрелки в такое положение, чтобы в центре был виден логотип бренда часов, а композиция выглядела «улыбающейся». Поэтому, когда модель видит запрос «часы», она статистически почти всегда выбирает этот паттерн — 10:10. То есть ИИ генерирует скорее усреднённо-типичную форму, что, кажется, уводит нас от задачи поиска новых истинных форм.

Однако при этом, если рассматривать искусственный интеллект не как технологию для генерации форм, а как некий объект (или субъект?), имитирующий деятельность человека, то здесь мы выходим на довольно интересную поляну смыслов: где та грань, после которой эта «всего лишь имитация» превращается в нашем восприятии в нечто равное нам — людям? Что такое живое существо? Это только биологический организм? Или возможна и цифровая форма жизни? Что такое человек? Это только интеллект или ещё и чувствилище? Какую роль играет труд в жизни человека и в его становлении, трансценденции? И что происходит, если этот труд вдруг значительным образом автоматизируется?

Мне кажется, этот спектр вопросов, рассуждений и следующих за этим возможных экспериментов и форм продвигает нас к истине или, по крайней мере, к её поиску. То есть ИИ как генератор форм — нет, но как очень хороший контраст человеку, на фоне которого мы можем увидеть нюансы собственного существования, и феномен, требующий рефлексии и осмысления, — да.

Илья Крончев-Иванов

искусствовед, куратор, преподаватель 

Я с осторожностью отношусь к понятию «истина» и особенно к его применению в искусстве. Борис Гройс однажды написал, что вопрос «может ли искусство служить медиумом истины?» — основной и решающий для его существования. Но уже следующим шагом он признал: способов рассуждать об этом слишком много. Кажется, что чем больше попыток «найти истину» в искусстве, тем сильнее ощущение, что речь идёт не об искусстве, а о навязывании дискурсов и идеологий. Лично я стараюсь обходить подобные «тяжёлые» категории — слишком часто они принадлежат к области философии, а не художественной критики. 

В предложенной теме меня смутило и другое — слово «эпоха». Можем ли мы всерьёз утверждать, что живём в «эпоху ИИ-брейнрота», если для большинства людей искусственный интеллект по-прежнему остаётся чем-то вроде слуха или уже даже мифа? Конечно, чат-боты и дипфейки уже стали частью культурного пейзажа, но до подлинного осмысленного «повседневного пользования» миру, кажется, ещё далеко. Сомневаюсь, что даже четверть населения планеты взаимодействует с Chat GPT или Deepseek. 

Что касается искусства. Вопрос, который чаще всего задают обыватели в контексте отношений между ИИ и художественным производством, звучит предсказуемо: «сможет ли искусственный интеллект заменить художника?». Этот вопрос отсылает к достаточно старому страху, знакомому ещё со времён появления фотографии, — когда казалось, что новая технология вытеснит живописца. Но история показала: ни фотография, ни видео, ни какая-либо другая технология не способна заменить художника, потому что они не способны к фундаментальной деятельности художника в искусстве — критическому осмыслению и интерпретации, живому мышлению. 

ИИ, безусловно, может имитировать художественную практику, подражать стилю, создавать бесконечные вариации изображений, — но результат чаще оказывается суррогатом: эстетически безупречным, но концептуально пустым. Мне кажется, что нейросетевое искусство начинается не там, где художник использует ИИ как инструмент, а там, где он ставит под вопрос сам медиум. Когда искусственный интеллект перестаёт быть технологией производства и становится средством критического анализа, когда он осмысляется, а не эксплуатируется. Тогда, когда медиа обращается само к себе — к тому, о чём писал Маршалл Маклюэн: «the medium is the message», когда медиаспецифичность подрывается изнутри, раскрывая не столько потенциал технологии, сколько и её идеологические и антропологические основания.

Однако в разговорах с художниками всё чаще становится ясно: краеугольным камнем остается другой вопрос — об агентности искусственного интеллекта. Есть ли у этого созданного человеком нейросетевого тела собственная воля, субъектность, хотя бы зачатки сознания? Или всё, что мы наблюдаем, — лишь изощренная комбинация математических моделей и алгоритмов, удачно имитирующих человеческое мышление?  От ответа на этот вопрос во многом зависит и отношение к самому феномену ИИ в искусстве. Ведь если в нейросети нет субъекта, то перед нами — не соавтор, а инструмент; если же предположить обратное, искусство оказывается на пороге нового типа авторства, где границы между машиной и человеком размываются не метафорически, а буквально.

P.S. Текст написан в соавторстве с ChatGPT. 

Максим Новиков

художник

В моей голове вопрос об истинности генеративных объектов звучит как что-то крайне классическое: что там с аурой в эпоху технической воспроизводимости, жива ли живопись, что там после философии, есть ли современность и всё такое. Каждый новый сдвиг, техника, медиум, событие нас меняет, и мне кажется, что бежать ломать ткацкие станки — как минимум поспешно. Сейчас человек делает первые шаги, пробы и ошибки, ощупывает возможности и границы, и это нормально, что возникает очень большое количество буквально ИИ-шлёпа, но он и не слишком претендует на большее. Ещё один поинт, который влияет на воздействие и восприятие, — определённая доступность и демократичность технологии, поэтому она настолько вездесущая и, чего уж, часто бесячая.

Но я думаю, что напрочь лишать генерации доступа к истине или говорить о затруднении доступа к ней — уже алармизм, потенциал в первую очередь зависит от человека, использующего этот инструмент. Может ли такое искусство быть критическим, задавать вопросы о своей сути, обладать эмансипаторным потенциалом? На мой взгляд, да. Ровно в той же степени, как керамика и живопись могут быть лишь удачным дополнением к интерьеру, и как плохой кураторский (да и не только) текст может быть случайным набором слов и понятий.

Ещё одна мысль/оптика для меня — это сам ИИ, о котором сейчас всё же рано говорить как именно об интеллекте, но в перспективе точно не стал бы лишать его агентности и доступа к истине.

Активное распространение ИИ ставит перед нами новые вопросы и двигает границы восприятия; новый виток обсуждений и смыслов лишь помогает нам как минимум направиться в сторону истины, если доступ к такому понятию вообще возможен. А брейнрот был, есть и будет — аналоговый или любой другой.

Александр Журавлев

Художник, исследователь, преподаватель Школы дизайна НИУ ВШЭ

Истина в искусстве в XXI веке. Нас, конечно, интересует не наука со всеми ее инструментами установления истины, или религия, где все без изменений довольно давно. Тех, кто решил для себя, что миром правят рептилоиды, тоже не сильно истина интересует, так как она уже у них есть. С одной стороны, сегодня как-то неловко говорить об истине после долгого века почти что нигилизма. Писал же Ницше, что искусство — это чтобы не погибнуть от истины. Так и живем с тех пор. С другой стороны, истина подстерегает нас на каждом углу, на каждом телеканале, в каждом подкасте, даже в этом тексте. Всюду разные люди ищут ее и находят в таком количестве, как никогда прежде. 

Откровения того же ИИ как раз отлично заходят в качестве истины, раскаленные серверы брызжут ею в пользователей 24/7. ИИ подберет аргументы в защиту любой вашей точки зрения. Это не пост- или полуправда, ИИ действительно убедителен, последнее время бьет точно в цель, не ошибается. На фоне этой вакханалии истинности заведомо ложные изображения выглядят как-то освежающе. Все, про что можно сказать «это какая-то фигня», дает небольшую передышку от истины. Вот что, кажется, Ницше имел в виду. 

Проблема с искусством в том, что оно-то больше не фигня, художника или покупателя такое отношение расстроить может… Есть лирический герой, мальчик для битья в интернет-мемологии, неуклюжий антропоморфный робот кланкер [пренебрежительное название для роботов и ИИ. — Прим. ред.], которого демократичные блогеры защищают всеми силами от биорасизма. Кланкер с их точки зрения должен стать субъектом. А может быть и нет. Неуклюжее тело, брейнрот сознание. Зияющая неполнота бытия. Раз не случилось революции Блумов, революции Девушек, давайте поставим на кланкера, бессубъектного, сумасшедшего и не слишком антропоморфного. Кланкер не претендует на высокое, «он бы не узнал Эдемский сад 😅, он не создан из грязи и не может мечтать о возвращении к праху 🤣💀».

Мохаммад Салеми

критик, куратор, преподаватель и один из создателей The New centre for research and practice

Сейчас люди много говорят о «брейнроте». Его преподносят как новейшую медиа-угрозу, нечто, уничтожающее нашу способность фокусироваться, удерживать внимание, ну и, конечно, угрожающее будущему целого поколения. Это слово всплывает повсюду — от новостей до онлайн-дебатов — чтобы описать людей, которые бесконечно листают видео и больше не способны долго читать или размышлять. Дескать, вина «брейнрота» в том, что он делает людей ленивыми, глупыми и пустыми.

Подобный страх не является чем-то новым. Начиная с конца Второй мировой войны, каждый новый медиум обвинялся примерно в том же самом. Телевидение называли угрозой для образования, морали и демократии. И в своей книге 1978 года «Четыре аргумента за уничтожение телевидения» Джерри Мандер заявлял, что само это явление угрожает не только индивиду, но и обществу. По его мысли, оно сформировалось не так, как его задумали, вышло из-под контроля и начало работать против настоящего опыта и демократического образа жизни. Таким образом, «брейнрот» восходит к давней традиции обвинения новых медиа в разложении внимания людей.

Если мы определим «брейнрот» просто как застревание в привычном мышлении, то этот феномен можно отследить задолго до появления телевидения или интернета. Более ранние формы медиа тоже поглощали внимание. А до этого эту функцию выполняли религиозные ритуалы. Католические шествия, мусульманские молитвы или буддийская медитация также требовали длительной и повторяющейся концентрации на определённом шаблоне мышления. Что это, если не «контролируемое разложение мозга»? Но воспринимались они именно как духовная практика, а не как угроза. То есть сам факт передачи собственного разума во власть шаблона не нов. Сегодня изменился лишь объект внимания, но не сама структура.

Текущая паника вокруг «брейнрота» выглядит как система сигнализации, сработавшая уже после того, как кража состоялась, а вор убежал. Тревожиться нужно было раньше. Телевидение уже приручило нас к многочасовой дисциплине перед экраном. Компьютеры добавили интерактивности, а интернет создал непрерывную круглосуточную связь экранов с сетями. И наша ментальная зависимость только усилилась, когда появились носимые устройства.

Но то, что мы сегодня называем «брейнрот» — бесконечная лента коротких видео и ИИ-контента — это лишь более глубокий пласт инфекции. Она точно знает, где прорасти в нашем сознании, открытом для всего десятилетиями. Словно корень зуба, сгнивший из-за того, что мы игнорировали кариес. И подобно животным, которые вынуждены жить с гнилыми зубами, мы тоже научимся жить с собственным разложением мозга. Но в отличие от животных, у нас есть память и знание. Если мы воспользуемся ими правильно, у нас всё ещё есть шанс излечиться от гниения — не страхом, не паникой, но через понимание, с чего всё началось и почему мы — идеальные носители (перевел Иван Стрельцов).

Павел Польщиков

художник

Генеративный текст или изображение, как и любое другое медиа или артефакт, является истиной в том смысле, что он объективно существует. Нет принципиальной разницы между рассуждением об истинности живописи или скульптуры и рассуждением об истинности чего-то, произведённого с помощью ИИ. Однако, разумеется, каждое медиа обладает своей спецификой (пластическими средствами, формой производства и т.д.).

Категоризация медиа условна, и разделения в этом поле проводятся во многом умозрительно. Например, мы можем говорить о разнице между офортом и ксилографией, а потом с таким же успехом можем в целом говорить о разнице между печатной графикой и рисунком, а этот уровень проблематизации, в свою очередь, может быть схлопнут, если речь пойдёт о сравнении плоскостных материальных изображений и цифровой анимации. Но в случае с ИИ и генеративным контентом разделение с другими медиа проходит на достаточно высоком «уровне», поскольку речь идёт о принципиально ином, ранее недоступном способе производства, хоть и сама форма распространения через интернет и девайсы уже существовала и раньше, и мы имеем дело с «цифрой».

Автономность ИИ как медиа, а значит, и новизна возникающих проблем и вопросов в целом очевидна. Если же говорить о влиянии на восприятие, то ИИ, как и любые другие формы производства информации, доносит до нас Истину в несколько деформированном и опосредованном виде, а чтобы понять специфику этих деформаций, необходимо понять специфику медиа. Здесь на помощь и приходит искусство. Будучи в первую очередь аналитическим действием в плоскости эстетического, искусство как раз-таки наилучшим образом вскрывает и демонстрирует специфику тех медиа, которые задействуются в нём. В общем-то, успех подобной демонстрации и есть пресловутый критерий «качества» искусства.

Если речь идёт о только возникших медиа, то на появление первой такой действительно эффективной демонстрации могут уйти годы или десятилетия. Фотография была изобретена почти двести лет назад, и вряд ли кто-то может сказать, что в середине девятнадцатого века опыты пикториализма или первые дагерротипные портреты что-то аналитически вскрывали в этом медиа, при этом до появления работ Брассая или Ман Рея, которые в куда большей степени ставили вопросы о фотографии как таковой, оставалось ещё, мягко говоря, много времени. Вероятно, что и сегодня искусство, например, не вскрыло до конца суть влияния социальных сетей или интернета в целом. Ну а что оно тогда может сказать об ИИ в 2025 году? Наверное, что-то может, однако те опыты работы с генеративным контентом, которые мы можем наблюдать сегодня, практически всегда тяготеют либо к синефильским экспериментам, либо к чему-то, напоминающему виджеинг, — то есть речь пока идёт о рефлекторном воспроизводстве других медиа.

Сами по себе Бомбардилло Крокодило или Киберфлойд не более безумны, чем сериал про телепузиков или иллюстрации из Птицеголовой агадЫ. Отдельный культурный тренд — вероятно, очень краткосрочный — вообще ничего не говорит нам о специфике медиа. А на вопрос о том, как повлияет ИИ на наше восприятие, ещё только предстоит ответить — что потребует действительно глубокой аналитики и множества экспериментов, а не описания поверхностного слоя, который так маняще мигает на экранах наших смартфонов.

И если рассуждать о «пользе ИИ», то здесь я ограничусь банальным суждением о том, что любой инструмент может быть использован во благо, но также он может стать и источником бед. Всё в конечном итоге зависит от осознанности и вменяемости пользователя.

Янис Прошкинас 

художник

Главный парадокс ИИ заключается в том, что, с одной стороны, он напоминает мусорную свалку, пожирающую саму себя и неспособную создать ничего по-настоящему нового. А с другой — именно из этого мусора иногда рождается нечто неожиданное.

Когда мы начинаем изучать свалки, быстро выясняется, что внутри этого монстра происходят сложные процессы: увеличение температуры, гниение, смешение и, в итоге, — выработка чего-то нового. Эту витальность «неживого» хорошо описывает философка Джейн Беннетт в книге «Пульсирующая материя», ловко цитируя писателя Роберта Салливана. Гуляя по американским свалкам, он вдруг понимает, что они «живые»: под ногами у него переливается синевато-карамельная жидкость, и в этом он видит зарождение чего-то нового. Искусственный интеллект повторяет этот цикл, перерабатывает обломки интернета и возвращает им едва ощутимое тепло. В мёртвом интернете, где лишь островки инфраструктуры ещё дышат, ИИ становится формой цифрового гниения и разложения, дающего новое начало.

ИИ напоминает мне эту мусорную поэтику. Это рифмуется с представлением об искусстве, как его понимал Илья Кабаков: искусство — это мусор, который когда-то кто-то поместил в музей. И в какой-то момент это вновь станет мусором. Здесь происходит сближение с феноменом «мусорного контента», апогеем которого становятся ИИ-брейнроты. Эти важные рифмы между мусором и искусством в эпоху ИИ я, например, исследую в своём проекте «Дюшан каждый день», где создаю рилзы на единой основе: помещаю в писсуар Дюшана странную вещь и превращаю это в брейнрот-контент.

Появление ИИ, которые производят контент быстро и дёшево, является закономерным следствием усиления алгоритмов социальных сетей. В каком-то смысле это ответ на вопрос, как создавать спектакулярный контент для человеческо-алгоритмического взгляда, затрачивая минимум усилий. Всё это ведёт к ещё большему перегреву взгляда и инфляции изображения. Возможным ответом на это может являться возврат к линии концептуальных практик, которые тяготели к тексту.

Появление brainrot-соцсетей вроде Sora от ChatGPT может показаться на первый взгляд бездной, пожирающей внимание и время. И в каком-то смысле это так. Но в этом есть своя продуктивность. Мы всё ещё живём в иллюзии, что за контентом стоит «креатор», а не обезличенная фабрика производства и управления вниманием, работающая в чьих-то интересах. Здесь же становится очевидно, что платформе в какой-то момент не будут нужны производители контента, хотя она и будет делать вид, будто не сама создаёт его. Если можно убрать человека из системы, сократить затраты, почему бы этого не сделать? В погоне за эффективностью система сама обнажает свою сущность и предъявляет её нам. Нам остаётся лишь наблюдать, как эта безумная машина разгоняется и врезается в стену — и расплющиться вместе с ней.

Яся Миненкова

куратор и критик

Возможности ИИ так или иначе ограничены его технической воспроизводимостью (а он воспроизводит и существующее, и саму способность создавать). Глядя на сгенерированные тексты или изображения, мы можем почти всегда определить его как (со-)автора, и возникает вопрос: может ли он стать автономным производителем события Истины?

Да, за ИИ всегда стоит инфраструктура: производители датасетов, модераторы контента, политика корпораций или государств (яркий пример: национальная программа развития ИИ в Китае). Именно они задают, что попадает в обучающую выборку, а что вычищается; занимают новые среды влияния, экономические и геополитические. В этом смысле у нас появляется новый тип «автора»: куратор массивов данных, который не предлагает итоговый контент, но организует пространство возможных высказываний с присущей ему оптикой, которая на этот контент влияет. 

Но все же может ли эта конфигурация модерации и воспроизводства привести к Истине в искусстве (в бадьюанском понимании)? Датасет это уже собранное, архивированное прошлое. Момент события, прорыва требует не просто работы с данными, а какого-то радикального разрыва с существующим порядком знания. ИИ работают внутри одной логики (пересборка того, что уже есть) и остается аппаратом воспроизводства, пусть и с разными настройками. 

С другой стороны, некоторые называют алгоритмы «вторым художником»: случайность и неожиданность, возникающие в процессе работы, позволяют находить новые визуальные решения. ИИ может сгенерировать то, что находится на периферии человеческого воображения: что-то совсем неочевидное. Генеративные инструменты можно воспринимать еще и как новую итерацию камеры обскуры, с которой экспериментировали художники XV века, или изобретение фотоаппарата: многие авторы моделируют ИИ-прототипы, по которым затем создают живопись, удивительным образом сохраняющую след генераций. Получается, продукт диджитальной переработки возвращается обратно в материальное поле в виде произведения искусства, но инородный ИИ-след отдает чем-то вроде фрейдовского das Unheimliche, чем-то странным, трудно соотносимым с нашим сознанием.

Может, эта «странность» указывает на то, что мы вытесняем о природе искусства. Что оно никогда не было полностью контролируемым, а всегда было взаимодействием с чем-то внешним, и даже случайным: материалом, инструментом, бессознательным. ИИ делает это взаимодействие явным, и, возможно, становится новой, алгоритмической формой этого «иного», которое организует наше высказывание, структурирует его. Жуткость возникает от встречи с этой скрытой или даже невообразимой природой знакомых вещей, проявляющихся в генерациях.

А что касается текстов, сейчас наблюдается интересная тенденция: и авторы, и аудитория устали от «идеальных» gpt-шных текстов, и наблюдается откат до «сырых», «искренних», «ошибочных» форм; ошибка — как признак человеческого. ИИ, в свою очередь, «галлюцинирует»; но если человеческая ошибка принимает форму оговорки, опечатки, нелогичного скачка мысли, то «глюк» ИИ, напротив, претендует быть безупречным: всегда уверенно и синтаксически идеально встроен в структуру текста. 

Руслан Поланин

Художник, исследователь, AI-тренер

Вы будете шокированы, но вот что я понял, работая больше двух лет в AI-индустрии:

1. Чем дольше я занимаюсь языком и нейромоделями, тем сильнее ощущение, что моё письмо становится машинным. 
2. Слова сами выстраиваются в вероятностный порядок на основе статистической связи между ними без обращения к реальности.
3. Язык перестаёт быть телом мышления и становится интерфейсом взаимодействия с другими моделями. Под моделями здесь можно понимать и людей. Все мы, в каком-то смысле, «Китайская комната» Сёрля³.
4. Постправда сменилась постсодержанием, особенно если говорить о взаимодействии людей в социальных сетях. Контент создаётся не ради смысла, а из-за необходимости удерживать внимание, управляемое алгоритмами. 
5. ИИ становится инструментом для создания однотипных шаблонных текстов, в том числе и для видео. 
6. Всё чаще в ленте попадаются ролики, где есть броский заголовок вроде: «через этого врача прошло 98 миллиардов смертельно больных — и вот его выводы» или «я проработал 10 лет конюхом-гитаристом — и вот что я понял». В развороте пункты, написанные нейромоделью. 
7. Такие видео чаще всего делаются не ради содержания и подлинной истории, но ради остановленного взгляда (пусть даже на пару секунд).
8. Текст служит инструментом генерации просмотров, а контентмейкеры становятся проводниками чужой агентности. 
9. Машинное бессознательное давно уже здесь, в том числе через алгоритмы соц сетей, поисковиков и рекомендательных систем.
10.  Возможно, этот текст тоже его часть. Возможно, в этот момент сомнения симуляция даёт сбой…

Рассуждая о чужеродной агентности и человеческом теле, не могу не обратиться к жанру ужасов, в частности, фильмам про одержимость. Привычным ходом таких лент становится демонстрация нетипичного поведения человека, чьё тело захвачено сверхъестественной сущностью. Истошные крики и неистовое рычание кажутся атрибутами демонического. Но что если они принадлежат человеку? Ведь, на самом деле, демон забирает язык, обретая возможность говорить за своего носителя. А всё, что остаётся одержимому, — это звериный рёв. Язык — логос, проявление власти. Именно поэтому в момент экзорцизма священник приказывает демону назвать имя. Назвать — значит определить, подчинить (или вернуть божественный порядок). Этот мотив отсылает к христианской традиции, где в евангельском эпизоде о Гадаринском бесноватом демоническая сущность называет себя: «Легион имя мне, потому что нас много»⁴. Легион здесь выступает как множество. И вот что я думаю: если есть машинное бессознательное, то с приходом нейросетей оно обрело язык, и теперь алгоритмы — это тот самый Легион, который говорит за нас.

Алгоритмы соцсетей, поисковых и рекомендательных систем управляют не только вниманием, но и производством знания, а нейромодели, в каком-то смысле, и самой реальностью. Всё чаще появляются видео, которые всё сложнее определить как нейрогенерацию. То, что раньше считалось гарантом достоверности (видео как фиксация реальности), само вызывает кризис верификации: как понять, что создано человеком, а что машиной? Как легитимировать информацию в таком положении вещей? Можно смело приколотить к действительности табличку «Добро пожаловать в Зловещую долину»⁵, ведь теперь мы её жители. Из-за этих сомнений, возникает то самое жуткое чувство, будто сама реальность не дотягивает до реальности. И, возможно, вопросы: «где правда?» или «что есть истина?» — поставлены неверно, так как генеративные видео обращаются не к истине, а к аффекту. 

И это ужасное слово «истина». Которая, как известно, у каждого своя. Так что можно не искать её, а сгенерировать, заодно опубликовать и монетизировать. Если речь идёт про реальность, то её можно обнаружить в ошибке, сбое системы. Именно здесь к нам прорывается то, что не укладывается в символический порядок. Это справедливо и для нейрогенерации, где в ошибке проявляется машинная реальность (то, что остаётся за пределами удачной симуляции). Это верно и для искусства, которое всё ещё способно быть выходом к реальности (так же через сбой и аберрацию, а не через прямой содержательный ответ). Может быть, как раз через тот самый звериный рык. Если после постмодернизма остаётся только орать, то после нейросетей остаётся только рычать. 

Возвращаясь к размышлениям об одержимости: художник или художница может быть не просто медиумом, а стать шаманом/шаманкой. Так как шаманизм — позитивная форма одержимости духами, предполагающая не подчинение, а взаимодействие. Изначально в греческой культуре daimon обозначал духа как посредника между мирами, а не злонамеренную сущность. Позднее, с приходом христианства, оно приобрело привычный негативный оттенок. Сегодня же злонамеренным духом можно назвать главного виновника наших тревог — капитализм, который часто скрывается за алгоритмами. Невидимой рукой алгоритмов он направляет платформы и корпорации перенастраивать наше внимание и желание, превращая их в топливо для собственного воспроизводства и роста нашего нового дома, Зловещей долины. Поэтому в нынешнем положении дел важно не отдавать всё на самотёк, чтобы не стать агентом Легиона. Быть шаманом или шаманкой — значит вступать в контакт с этими сущностями, но не растворяться в них. Превратить одержимость в осознанный акт, экспрессию, сопротивление.

Участники: Иван Стрельцов, Никита Тарасов, Александра Танюшина, Артем Пичугин, Илья Крончев-Иванов, Максим Новиков, Александр Журавлев, Мохаммад Салеми, Павел Польщиков., Янис Прошкинас, Яся Миненкова, Руслан Поланин.

Над составлением текста трудились Иван Стрельцов, Яся Миненкова и Никита Тарасов.

В оформлении материала использованы работы Павла Польщикова.

spectate — tg — youtube

---

Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом:

---

1. Хоффер Э. Человек убежденный: Личность, власть и массовые движения. — М.: Альпина Нон-фикшн, 2017. С. 119.
2. Пер. Д. Безуглова и Л. Сон.
3. Китайская комната» — мысленный эксперимент философа Джона Сёрля, направленный на критику идеи сильного искусственного интеллекта. Сёрль описывает человека, который находясь в комнате, манипулирует китайскими иероглифами. С помощью них он отвечает на внешние запросы. Снаружи комнаты кажется, что комната «понимает» китайский язык, но на самом деле это имитация понимания. Человек внутри комнаты просто действует по инструкции, выдавая нужные иероглифы, не понимая их смысла. Эксперимент говорит о различии между символической обработкой информации и сознанием.
4. Гадаринский бесноватый — эпизод из Нового Завета (Евангелие от Марка, 5:1–14). В нём Иисус Христос встречает человека, одержимого нечистым духом. На вопрос об имени следует ответ: «Легион имя мне, потому что нас много». Христос изгоняет этих духов, и они вселяются в стадо свиней, которое затем бросается в море. Этот сюжет символизирует власть слова и имени над хаосом, а также богохульство демонической сущности, которая осмеливается быть множеством в одном теле.
5. Зловещая долина — термин из робототехники и теории восприятия, введённый учёным Масахиро Мори. Обозначает эффект тревоги и отторжения, возникающий, когда искусственный объект (например, робот или цифровое изображение) становится похожим на человека, но всё ещё не точно таким же, как настоящий (почти, но не совсем живой).